Она почти не ощущает, как Эл кончает; только чувствует, как внутри разливается тепло, как он вздрагивает… Он мягок с ней даже сейчас, на последних секундах, и от этой нежности ей хочется плакать.
Боги, да что ж такое… 
— Я тоже тебя люблю, — шепчет она, поворачиваясь боком, утыкаясь носом в его шею, и лежит так, пока он не напоминает, зачем они здесь оказались. Вздыхает. — Ну не мыться же… этим. — Выглядывает через бортик, дергает плечом. — Но воды еще хватит. Помоги мне выбраться, — и нарочито капризно надувает губы, — скользко. 
Знает: Эл даже не разозлится на эти капризы, скорее посмеется. И поможет — и помог бы, даже если бы она не попросила.

— Я никогда не уезжала далеко от города, — заговаривает Агнес позже, когда они устраиваются в ее комнате. Промокает волосы полотенцем, чтобы быстрее высохли, осторожно прочесывает — мерно, неторопливо, всю длину. — Я знаю, что без меня ты справился бы быстрее, но… — Она вздыхает — снова, — прикусывает щеку изнутри. — Расскажи, что понадобится. Лошадь? Или… можно вдвоем на одной?
Лошади у них нет; наверное, взять на время несложно — деньги она найдет, да и то, что выручила с камней, оставленных Элом, лежит почти нетронутое, — но она не уверена, стоит ли. Наверное, так будет правильнее — но если понесет? Или случится что-то еще? Она умеет держаться в седле, но все же не настолько хорошо, чтобы не волноваться об этом вовсе. 
Это глупо — навязываться с ним, не отпускать одного, отнимать лишнее время… 
Но все внутри сжимается, стоит лишь представить, что ей вновь придется ждать. Ждать их обоих — непутевого братца и мужчину, которого она любит так, что порой хочется плакать.
Агнес откладывает расческу на кровать, поднимая взгляд на Эла, поправляет воротник сорочки.
— Все же… все же будет хорошо, правда?