Элрион Вард | Elrion Vard
паладин Таламара, виконт Куэнлен

Michael Fassbender

37 | человек | Вальден

••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Образ персонажа

Элрион Вард родился третьим сыном и четвертым ребенком в семье графа Алдрика Варда, правителя небольшого графства Аргейл в княжестве Дунадд в восточной части Вальдена. Его мать, леди Элинор из рода Холденов, была женщиной набожной и тихой, полностью подчинившейся воле мужа. Здоровьем дети четы Вардов были обделены, посему у графов Вард остались самые стойкие – Эдан и Элрион.
С ранних лет Элрион не умом, а сердцем чуял разницу в отношении к нему и старшему брату. Эдана, наследника, с младых ногтей обучали фехтованию, военному ремеслу и управлению землями. Его комната была больше, у него был настоящий меч, а не игрушечный деревянный, его мнение значило больше. В общем, его будущее было предопределено. Элрион же получал стандартное для младшего отпрыска воспитание: основы грамоты, счета, этикета. А еще долгие часы в одиночестве, предоставленный сам себе, во время которых он делал все, чтобы не попасться служанкам и нянькам.
Граф Алдрик не был жесток — всего-навсего прагматичен. Потому он много времени проводил с Эданом, а Элриона видел лишь на редких совместных обедах и особо внимания или интереса не проявлял. Элрион помнил, как в 8 лет пришел к отцу с просьбой разрешить ему заниматься с мастером фехтования, «как старший брат». Граф Алдрик посмотрел на него с легким удивлением и сказал: «это не для тебя, еще поранишься».
В 12 лет, видимо, Элрион уже стал достаточно взрослым, чтоб не бояться раниться. Потому как отец объявил, что теперь Элрион станет оруженосцем «доброго друга», сэра Родерика Вэйнрайта, некогда богатого барона с юга княжества, чей род пришел в упадок, но чье имя все еще имело значение. Формально это была честь. А на деле — хороший способ избавиться от «лишнего сына», заодно способ заручиться расположением обедневшего, но опального соседа.
Сэр Родерик Вэйнрайт оказался человеком непростым. Обнищавший барон потерял почти все свои земли в череде судебных тяжб, проигранных из-за игорных долгов, отсутствия знаний управления земель и общей расхлябанности Вэйнрайта как человека. С тех пор он жил с ощущением, что мир несправедлив, что это не он, а все вокруг виноваты, а потому воспитывал это чувство в своем оруженосце. Не «все вокруг виноваты», а именно что «мир несправедлив».
Вместо службы в замке они странствовали. Родерик брался за любую работу, которая позволяла помахать мечом и добавляла в кошелек пару монет: охрана торговых караванов, сопровождение паломников через опасные перевалы, разборки между мелкими лордами, которым нужен был «нейтральный» меч или просто кто-то, у кого есть не только меч, но и имя. Иногда бывало и участие в турнирах, где Родерик неизменно проигрывал, списывая поражения на «нечестное судейство» и «договорные бои молодых шавок».
Элрион учился быстро. К 15 годам он владел мечом не хуже большинства наемников. К 17 научился читать людей, оценивать опасность, понимать, когда слова расходятся с делом. Родерик, сам того не желая, дал ему бесценный урок: слова о чести и долге ничего не значат, если за ними нет поступков. И был тому ярким примером перед глазами.
Каждый год Родерик обещал посвятить его в рыцари. «Вот только возьмем этот контракт, вот только доберемся до Кайр Параля». Обещания копились, как долги азартного игрока. Элрион оставался оруженосцем, но, в сущности, был «мальчиком на побегушках», хоть и умевшим выстоять в одиночку против пятерых хорошо вооруженных мечников.
За годы странствий и прислуживания сэру Родерику Элрион познал изнанку жизни. Он видел, как купцы разбавляют вино водой и выдают дешевую кроличью шерсть за «последний писк дальних земель». Видел, как рыцари, клявшиеся в верности, переходили на сторону врага за дополнительные пару монет. Видел, как лорды закрывают глаза на преступления своих людей, обвиняя в их грехах крестьян. Видел, как священники местных приходов проповедуют аскезу и праведность, а сами тратят почти все пожертвования на богатые пирушки или бордели.
Но Элрион никогда не переступал черту. Никогда не брал плату за дело, которое считал нечестным. Никогда не поднимал меч на тех, кто не мог за себя постоять. Никогда не давал ложной клятвы. В этом был его внутренний стержень — не осознанный выбор, а что-то более глубокое, что он сам не мог бы объяснить. Ему просто не хотелось быть таким, как все эти люди. Может, поэтому редко, но он получал благодарность от людей, которым помогал. Так, по мелочи. Но эти моменты казались ему неимоверно ценнее, чем все заработанные им монеты.
Он пил, как и все наемники. Играл в кости и выигрывал чаще, чем проигрывал, потому что научился чувствовать, когда оппонент блефует. Волочился за девками в портовых тавернах. Жил одним днем, потому что завтрашний день ему никто не обещал. Но внутри нарастала пустота.
К 22 годам Элрион достиг предела. Родерик не посвятил его в рыцари. Брат Эдан, уже граф после смерти отца, не проявлял интереса к младшему родственнику, погрузившись в управление графством. Денег не хватало даже на достойные доспехи – Родерик стал больше пить и проматывал их общий заработок быстрее, чем они успевали его получить. Смысл всего этого ускользал от Элриона. Он уже посматривал на темные переулки, где мелькали немытые морды преступников, подумывая, не напороться ли на смертельную драку.
И тогда пришел сон.
Ночью после очередной бессмысленной стычки с бандитами на южных дорогах Элриону явилось видение. Он стоял в пустом зале, освещенном серебряным светом без источника. Перед ним поднималась раскрытая книга, но с чистыми страницами. И из этих ее страниц поднимался меч, чистый и сияющий, обращенный острием к его груди.
Элрион проснулся с ощущением, что в нем что-то изменилось. Будто открылся новый глаз, который раньше был закрыт.
На следующий же день, разговаривая с хозяином таверны о цене за ночлег, он понял: он слышит ложь. Не как слова, не как интонацию, а как физическое ощущение, сдавливающее горло, как горечь во рту, как холодок вдоль позвоночника.
Элрион испугался. Не чуда, а того, что оно означает. Три дня он не говорил никому, проверяя дар на случайных встречных. Торгаш врал о свежести рыбы. Купец врал о качестве товара. Монах, собиравший пожертвования, врал о нуждающихся сиротах. Даже Родерик врал ему, когда говорил, что собирает деньги ему на обряд посвящения в рыцари.
И Элрион сделал то, что в тот момент казалось ему единственно правильным. Он бросил все. Оставил Родерику записку со скупой абсолютно неискренней благодарностью за науку и ушел, не оглядываясь. Ему нужно было понять, зачем бог дал ему этот дар. Зачем он вообще живет и что ему делать дальше.
Почти 7 лет Элрион странствовал по Вальдену, нанимаясь в охрану торговых караванов. Его дар делал его идеальным телохранителем: он сразу чувствовал, если наниматель планировал обмануть его с оплатой, если попутчики замышляли недоброе, если «простая торговая миссия» скрывала что-то темное. Он отказывался от контрактов, в которых видел что-то незаконное или откровенно опасное. Репутация честного наемника, который не связывается с сомнительными делами, росла. Он брал меньше, чем мог бы, но спал спокойно.
Элрион видел многое. Видел, как отцы продают дочерей в долговую кабалу. Видел, как шерифы закрывают глаза на убийства, если убийца — нужный человек. Видел, как церковные суды оправдывают виновных за «пожертвования на храм». Его дар, который он прятал, становился проклятием: он знал правду, но не знал, что с ней делать.
Были женщины. Была одна, которую он почти полюбил — дочь трактирщика в Кайр Андаре, темноволосая Мира, которая смеялась над его суровостью. Но Элрион ушел, потому что не мог обещать ей оседлой жизни. Потому что еще не нашел ответа. Разрыв был тяжелым, и Мира в слезах просила его вернуться, «когда он будет готов». Элрион тогда оставил ей полугодовой заработок и пожелал найти достойного мужа.
Были драки, были раны, была ночь в придорожном рву с пробитым боком, когда он молился Таламару не столько о спасении, сколько о понимании. Ответа не было. А дар все также жег ему шею, щекотал небо привкусом сухой горечи, потому что люди продолжали врать. Даже в мелочах.
Осенью 3 года назад в портовом трактире Кайр Андара Элриона нанял купец, назвавшийся Мастером Корвином. Товар — «текстиль из южных провинций». Дорога — через перевалы до границы с Эйдином. Плата — щедрая, за текстиль столько не отваливали. Но у купца была слишком хорошая репутация, а плата была слишком щедрой.
Горечь забилась в горле с первой же фразы. Корвин врал. О товаре, о цели поездки, о себе. Но остальные охранники — четверо здоровых мужиков с взглядами бывших солдат — работали на него давно и, казалось, ничего не замечали. А еще репутация. Элриона наняли только потому, что один из них умер от лихорадки.
Элриону тогда показалось, что дар сломался. Или что-то в нем. Неужели людская молва не видели тьмы и грязи в этом человеке, что буквально дышал ложью? По правде сказать, и сам Элрион не видел ничего плохого в Корвине. А ведь он отлично разбирался в людях. Или ему так казалось.
Элриону захотелось проверить. Не Мастера Корвина – дар Таламара и самого себя.
Две недели пути Элрион молчал, наблюдая. Корвин держался уверенно и спокойно, но к осмотру грузовых повозок не допускал. Остальные охранники были спокойны — значит, либо не знали правды, либо знали и принимали. Элрион склонялся к первому: их слова были чисты, насколько он мог судить.
Истина открылась в ночь на пятнадцатый день.
На караван напали. Но нападавшие не были бандитами. Плохое оружие, разношерстная одежда, неумелые приемы. Крестьяне. Отчаянные, загнанные в угол. В суматохе боя одна из крытых грузовых повозок опрокинулась, обнажая страшную правду.
Десять детей. От пяти до двенадцати лет. Связанные, на цепях и с ошейниками, с кляпами во рту, в грязной одежде. Их глаза в свете факелов были пусты.
Элрион замер. Кровь стучала в висках. Один из нападавших, седой мужик с вилами, закричал: «Там моя внучка! Ты, собака, ты украл мою внучку!»,  и кинулся на Корвина.
Элрион успел перехватить его, выбить вилы. Все встало на свои места.
Корвин был работорговцем. Дети – «товар», что везли на нелегальный рынок в Эйдине, где спрос на дешевую рабочую силу был высок. Остальные охранники действительно не знали, ведь им сказали, что везут дорогую ткань, и заплатили достаточно, чтобы они не задавали лишних вопросов.
Элриона накрыл праведный гнев. Корвина хотелось зарубить на месте. И в тот самый момент, когда меч уже заносился, он почувствовал, что смерть этого человека не будет актом правосудия. Это даже не будет казнью, а просто исполнением его сиюминутной прихоти.
Элрион действовал быстро. Связал Корвина, сказал остальным охранникам правду и дал им выбор. Двое попытались сбежать. Он догнал и обезоружил, не причинив серьезного вреда. Нападавших крестьян успокоил, пообещав, что дети будут возвращены. Затем отправил одного из крестьян в ближайший городок за стражей.
Всю ночь он сидел у костра, глядя на связанного Корвина. От его лжи ломило в затылке, и каждое слово купца сочилось враньем — мольбы, обещания, угрозы. Элрион молчал. Он понял что-то важное: дар был не для того, чтобы карать. Он был для того, чтобы знать. А что делать со знанием — выбор человека. И он был неимоверно тяжелым.
Утром прибыла стража. Элрион передал Корвина с вещами доказательствами, дал показания, проследил, чтобы детей вернули семьям. На вопрос капитана стражи, кто он такой, Элрион ответил: «никто, уже никто».
После этого дела Элрион не мог оставаться наемником. Случившееся не стало для него откровением, но будто начертило дорогу, по которой он еще не ходил. Потому он отправился в Кайр Параль, в Серебряный Шпиль, цитадель церкви Таламара. Он пришел не как кающийся грешник, ведь он не считал себя грешным, а как человек, который наконец понял, для чего ему дан дар, но не понимал, как ему служить богу, оказавшему ему такую милость.
В Шпиле его приняли настороженно. Чудотворцы без покровительства знатного рода или влиятельного священника были редкостью. Но дар Элриона подтвердился: его проверили, задавая вопросы о вере, о прошлом, о мотивах, Элрион отвечал честно, и каждый его ответ ощущался как чистота — в противовес той горечи, которую он чувствовал от лжи.
Его не сразу сделали рыцарем ордена. Сначала были годы обучения — не столько боевого, сколько духовного. Элрион изучал догматы Таламара, каноническое право, историю церкви. Он учился не просто чувствовать ложь, но и правильно на нее реагировать. Учился тому, что правосудие требует не только знания истины, но и мудрости, терпения, иногда милосердия.
Два года назад посвящен в рыцари Таламара. Всего год назад, после череды успешных расследований в Кайр Парале и окрестностях, получил титул виконта Куэнлена, совсем небольшого поместья, больше даже крепкого дома, на северо-западе, которое он посещает редко, оставляя управление на проверенного управителя.
К 37 годам Элрион Вард — известная фигура в церковной иерархии Кайр Параля. Его репутация говорит за него: он не берет взяток, не заключает компромиссов с совестью, не закрывает глаза на преступления высокородных. Его боятся, уважают, гораздо реже (и, пожалуй, только дамы) любят.
Старший брат Эдан, граф Аргейла, относится к нему с настороженным уважением. Они видятся редко, но метко, и чаще всего это какие-то «рабочие вопросы». Отношения между ними ровные, но не теплые. Эдан так и не научился смотреть на младшего брата иначе как на «того, кого отец сплавил». Элрион простил ему это. Или убедил себя, что простил.
Отец, кстати, умер почти 10 лет назад, так и не увидев, кем стал его младший сын. Мать пережила мужа на много лет и почила лишь в прошлом году, а перед смертью просила у Элриона прощения за то, что не защитила его. Он ответил, что защита ему не нужна, и это была правда.
Назначение следить за Калебом Когаром, братом принцессы Рейнис Редвальд, стало для него неожиданностью. Он не искал придворных интриг. Но когда верховный исповедник лично попросил его взять на себя это дело, Элрион не смог отказаться. Он знает, что Калеб что-то скрывает. Что-то еще, что не вскрылось на том допросе в Серебряном Шпиле. Дар сжимает горло каждый раз, когда они разговаривают. Но Калеб все еще член королевской семьи, и обвинения без доказательств - путь к эшафоту для обвинителя. Элрион ждет, наблюдает, собирает факты. Впервые за долгое время он чувствует, что его дара недостаточно. Нужно что-то еще.

● Был отмечен Таламаром и наделен редким даром чувствовать ложь при разговоре.

Дополнительная информация

• Элрион до сих пор не понимает, почему Таламар отметил именно его. В моменты откровенности с духовником он признается: «Я же не святой. Я гневался, я пил, я искал утешения в объятиях женщин, которых не любил. Я не понимаю, что во мне такого, что бог счел меня достойным».
Духовник, старый каноник, улыбается: «А, может, потому, что ты понимаешь свои недостатки, ты и достоин». Это объяснение убедительным Элриону не кажется.
• Иногда ему кажется, что дар - не благословение, а испытание. Видеть ложь мира, но не иметь возможности наказывать каждого лжеца - бремя, которое он несет каждый день. Но он научился различать: ложь от отчаяния, ложь от страха, ложь от выгоды, ложь от злого умысла. И каждую оценивать по-своему.
• Строг, но не жесток. Суров, но не бездушен. Умен, но не циничен. Вера его глубока, но не слепа - он слишком хорошо знает, сколько грязи может скрываться под церковной сутаной, и сколько тьмы хранят человеческие сердца. Старается быть справедливым, но держит дистанцию. Его опыт наемника научил его, что близость порождает либо панибратство, либо зависимость, что мешает объективности.
• Уважает титулы, но не преклоняется. Для него важен не герб, а поступки. Высокородный преступник для него не отличается от простолюдина, хотя он понимает разницу в последствиях обвинения.
• Всегда проверяет информацию из нескольких источников. Перед важным разговором мысленно возносит молитвы Таламару. Не пьет крепкого вина, только легкий эль или разбавленное вино, чтобы сохранять ясность ума. Спит мало, встает до рассвета.
• Глубоко верует, но не одобряет церковную бюрократию. Считает, что многие священники забыли о сути учения ради власти и богатства.
• Порой с трудом обуздывает свою гордость, которая так и норовит прорваться - то в резких словах, то в порывистых действиях. Из-за гордыни же порой может быть излишне прям там, где нужна осторожная дипломатия. Обычно до этого еще надо довести, и это может быть непросто (но есть в селениях таланты).

Планы игру, пожелания по сюжетам и игровые табу

• Куда хотите вести персонажа, какие отыгрыши в приоритете, к каким сюжетным веткам хотели бы присоединиться
- Хочется сыграть с подопечным, посмотреть, во что могут вылиться отношения инь-янь, у которых одна цель и разные методы достижения.
- А еще подумываю столкнуть его с чем-то таким, от чего у него мозг взорвется. Не буквально.
- Думаю его вести к тому осознанию, что чудотворство - это, конечно, хорошо, но надо не только им жить, а еще просто как человек.
- Может, немного пободаться на рыцарском турнире и завоевать трепетное сердце прекрасной дамы.
- В остальном привык импровизировать на месте.

• Какие темы категорически не играете
- Насилие над беременными, детьми и животными. Если ждет что-то тяжело моральное, предпочитаю сначала со всеми оговорить рамки описаний, и их придерживаться. Комфорт наше все.

Что делать с вашим персонажем в случае ухода с проекта

На усмотрение автора заявки и администрации.

Пример поста

Если бы не запал битвы, Имрил мог бы с уверенностью сказать, что командор с ним заигрывает. Как залихвацки она прижала его к себе! Об этом эльф подумал с каким-то запоздалым злым сарказмом, мол, нашел время думать о всяком! Может, это все годы в изоляции Апокрифа, может, это просто приятное дополнение ко всему их взаимодействию. И магией, и словами, и прочему.
Защитная сфера голубовато-бирюзовых оттенков накрыла его ощущением иссушенного савана и терпких благовоний. Почти как столетняя пыль гримуаров в позабытых библиотеках мира и привкус затхлости от влаги, что просачивалась в любую щель. Имрил догадывался еще там, в камере, о свойствах магии Ксарис, и нисколько этому не удивился. Было гораздо интереснее посмотреть, что может смертный некромант, выбравший путь не посоха, но щита и меча.
И пока что Ксарис демонстрировала исключительно свою… полезность. Воспитанный что практичными темными эльфами, что жестокой прагматичностью Апокрифа, не мог иначе смотреть на временную союзницу. Потому довольно равнодушно глянул на мертвое тело магички, не менее равнодушно – на зачарованный клинок, который словно «слизнул» кровь со своего лезвия. Лишь сделал себе зарубку на будущее – не трогать этот меч голыми руками. И не подставляться под удар им.
В размышлениях эльф не стоял столбом, а от души швырял заклинания. Просто на некоторые нужно было время, всего-то пара мгновений чтения и наложения, но и этого хватало, чтобы как следует подумать. А подумать было о чем! Например, о том, что делать с порталом. Но это он озвучил, и…
- Азура милосердная! – вскричал кто-то со стен форта так громко и так истерично, что Имрил покосился сначала в сторону высоких стен, на которые все еще пытались забраться даэдра, но в куда меньшей численности, чем ранее, а затем – на Ксарис.
Она стала меняться. Ударив посохом гадко визжащего скампа, швырнув под ноги еще кучке таких же гадостей рунического прорыва, Имрил отошел от женщины на расстояние, с которого можно было понаблюдать за ее преображением. Это было поистине… грандиозно. Почти как у оборотней, но если у вервольфов зверь выбирался из человеческого шкуры, то здесь словно бы скелет очистился от плоти, став чем-то… большим. Во всех смыслах.
И этот огромный скелет, светящийся всеми оттенками морской бирюзы, с не менее огромным мечом наперевес, ринулся на пепельного титана.
Было похоже на столкновение двух гор.
Вспышка огня даэдрота, и Имрилу пришлось оторваться от лицезрения (и мысленного документирования всего произошедшего) – он вытянул руку, из которой вырвались шупальца, обхватившие голову огненного ящера. Тот заверещал, но не успел толком ничего сделать – щупальца крепко сжали плоть, и кости хрустнули, а даэдрот затих. Зато эльф ощутил себя куда бодрее. Не только меч Ксарис умел «впитывать жизнь».
На один вздох он замялся. Можно ведь было не идти в портал – наверняка кто-то из псиджиков справится… заметит… но по своему обыкновению, эти наглецы всегда приходили с опозданием, а затем за ними приходилось все переделывать. С другой стороны, задача агентов Моры – влиять на судьбы так, чтобы ничто не угрожало Нирну. А если угрожает, то аннигилировать угрозу. Если он уйдет за книгами, что нужны ему, то бишь променяет личную выгоду на судьбу Нирна… Имрил поморщился. Ему не хотелось сталкиваться с гневом князя даэдра, в особенности – со своим работодателем. Еще превратит в Искателя… или вориплазму. А в худшем случае – в отхожее ведро… можно было продолжать до бесконечности, уж у кого, а у Моры была масса вариантов. И воображение подключать не надо.
Выдохнув, Имрил быстрой рысью достиг трещины-портала и сиганул туда, зажмурив глаза. Ох уж эти порталы…
Спертый горячий воздух сыпанул в лицо эльфу, упавшему на багрово-красный песок. Привычный не рассиживаться подолгу, Имрил вскочил на ноги, осмотрелся.
Это был… странный мир. Был похож на выжженную пустыню, но то тут, то там виднелись островки какой-то смелой зелени и черных стволом деревьев. Острые скалы возвышались на разных уровнях, скрывая то колючий кустарник, то металлические столбы, напоминающие постройки даэдра. По багровому небу, рассекаемому белыми молниями, планировали крылатые создания, от которых за милю несло опасностью.
И посреди этого «благостного мира» была пропахана рытвина, в конце которой сцепились пепельный титан и огромный скелет.
Трещина за спиной все также неприятно гудела… и Имрил теперь понимал, почему.
Потому что по эту сторону ее одной рукой держал высокий гуманоид, чья кожа и плоть переливались огнем и магмой. Его горящие – буквально – пламенем глаза вдруг наткнулись на эльфа, а рот открылся, искажаясь в гримасе, похожей на оскал.
- Еще… игрушки! – захохотало создание, поднимая свой огромный меч.
Имрил устало вздохнул, доставая из-за пазухи гримуар.
- Что за любовь к гигантизму у этих даэдра? – проворчал, швырнув в лицо громадине три руны, от которых тот заорал, отпустил трещину-портал и закрыл лицо руками.
Трещина почти мгновенно схлопнулась, отсекая возможность вернуться.
А где они сейчас, Имрил не представлял. И из-за этого ему как никогда нужен был союзник.
- Ксарис, я здесь! – обозначил он сразу, метнув в сторону скелета рунический щит – тот закружился несколькими зелеными кольцами-оберегами вокруг нее. – Я тут еще одного привел! Но портал закрыт, осталось разобра…
Договорить не успел – повернувшись спиной к громадине из магмы и огня, Имрил совершил ужасную ошибку, за что и поплатился. Тот ударил эльфа в спину своим мечом, и лишь благодаря руническому щиту не рассек его надвое.
Но отпнул мера на несколько метров, часть из которых Имрил пропахал своим плечом, которое тут же пренеприятно хрустнуло. И рука, кажется, тоже.
- … Щупальца Моры, вот ведь везет.