«Поговорить» звучало хорошо — и обещающе, и теперь Агнес точно знала, что ей не кажется.
Обычно это было понятно, почти прозрачно: она знала, как на нее реагируют, знала — в меру опыта, — как это можно использовать, и это казалось чем-то само собой разумеющимся.
С Элрионом же было иначе — накатывало и непривычное (с чего бы!) смущение, и странное желание встать как-то иначе, опереться о стойку, снова поправить волосы — чтобы взгляд скользнул по руке, шее, ключицам…
Может быть, Агнес и не была великой — да и хоть какой-нибудь — врачевательницей, но признаки болезни под названием «несвоевременная влюбленность» распознать умела.
О прилавок Агнес все-таки облокотилась, подперла подбородок ладонью и улыбнулась.
— Постараюсь.
Не объяснять же, что злилась она на саму себя.

Бабушка, конечно, заметила изменения в атмосфере, но ничего не сказала. Иногда подобное ее поведение путало: Агнес знала, что она любит обоих своих внуков, просто достаточно мудра, чтобы позволять им набивать собственные шишки, но все же порой хотелось иного. Непонятно зачем, конечно: они обе знали, в кого Агнес пошла своим характером и что упереться — даже если уже пять раз расхотела и передумала — как не всякая коза может.
И тут бы уперлась тоже.
А так — и шишки твои, и решения, и полная свобода воли. Чай, не несмышленыш, тянущийся к кипятку.
День казался невыносимо длинным, а вечер — насупившим совершенно внезапно. Вдруг Агнес обнаружила себя уже вытирающей тарелки после ужина, запирающей двери и ставни; если Тео вернется — они это услышат, а нет… Прошлые ошибки в любом случае повторять не стоит.
Такую знакомую — но сейчас казавшуюся почти чужой — дверь она толкнула легонько, едва слышно даже не постучав — скорее поскребясь. 
Как же все-таки… странно. Но все-таки пришла, привычно села в кресло, переложив книгу на столик, уперлась носками в край кровати. 
— Ты хотел поговорить. 
Дальше, пожалуй, шаг был за ним.