Верёвка на запястьях уже не просто болела — пульсировала. Каждый раз, когда она чуть шевелила пальцами, по рукам бежало что-то вроде горячей дрожи, будто кровь напоминала ей: ты жива. Ты ещё здесь. Терпи.

Странно, как остро в такие моменты чувствуешь собственное тело. Каждая мелочь — царапина на плече, медленно подсыхающая кровь на груди, тонкая нить пота на виске — превращается в мир, который нельзя игнорировать. Скади пыталась сосредоточиться на чём-то одном: на дыхании, на холодном полу под босыми ступнями, на том, как слегка покачивается свет от единственного масляного светильника. Всё — чтобы не дать страху расти, не дать ему стать тем, что принимает решения за неё.

Страх был. Он никуда не делся. Он сидел внутри тихо и тяжело, как вода, наполнившая лодку почти до краёв. Её учили, что смелость — это уметь держаться на плаву, даже когда кажется, что ещё один вдох и ты уйдёшь под воду. А сейчас она держалась только потому, что не могла позволить себе утонуть. Не здесь. Не перед ним.

Страх сидел в ней тихо, как зверёк под рёбрами — тёплый, живой, настороженный. От его движения было трудно дышать; от каждого вдоха верёвки на запястьях будто сжимались сильнее. Скади знала: стоит ей дрогнуть — он это увидит. И всё же дрожь пробивалась, едва заметная, почти красивая в своей беспомощности.

Она слушала его — про язык, про кисти, про волков — и не пыталась сделать вид, что ей всё равно. В уголке рта чуть дёрнулась мышца — то ли от боли, то ли от того, что внутренний холод стал гуще. Но глаза не опустила. Даже когда захотелось. Она смотрела на охранника и думала о том, как легко ломаются люди. Не кости — люди. Слово, взгляд, угроза, нож — всё это лишь инструменты. Но ломаются они сами, когда верят, что другого выхода нет. Она видела таких — во дворце, среди придворных, среди тех, кто клялся её семье в вечной преданности.

И вдруг поймала себя на том, что хочет понять: а он… сломан? Или просто согнут? Есть ли разница?

Когда он рассказывал о том, как его хозяин калечит предателей, она слушала так внимательно, что даже дыхание стало тише. Потому что в каждом его слове была попытка испугать, но за этой попыткой — почти детская гордость. Как будто он показывал ей шрам, который сам же и считает украшением. И тогда внутри неё что-то качнулось — не уверенность, и не дерзость, а понимание: он тоже не свободен. Просто оковы у него удобнее, и к ранам он привык.

[b]- Какова твоя цена?[/b] - Она выдохнула медленно, собирая силу из тех мест в теле, где её почти не осталось. Её взгляд скользнул по нему — не дерзко, не вызывающе, а… словно она рассматривала не врага, а человека, который однажды может вспомнить этот момент и пожалеть.

[b]— Ты говоришь о риске, [/b]— продолжила она шепотом, который был странно твёрдым. [b]— Но твоя жизнь ведь уже принадлежит не тебе. Это видно. Ты боишься не того, что сделаю я. Ты боишься того, что он сделает, если ты выберешь себя.[/b] Пауза. Длинная. Почти нежная. [b]— Но есть вещи… [/b]— её голос дрогнул, и она позволила ему дрогнуть, потому что иначе по-настоящему слышать её он не станет, — [b]…которые стоят больше, чем страх. Верность — одна из них. И то, что ты сейчас выбираешь: быть его руками… или быть человеком.[/b]

Она медленно втянула воздух — так глубоко, насколько позволяли верёвки, впивающиеся в рёбра, будто каждая нить хотела оставить на её коже своё имя. Боль была вязкая, тёплая, тянущаяся, как смола, и в какой-то странный момент она поняла: хорошо, что боль есть. Она удерживает сознание, не даёт утонуть в том, что маг наложил ей на виски раньше.

У всех есть цена. И она найдёт цену этого бандита.

[b]- Достаточной ли целой будет свобода?[/b]