РАУЛЬ МОРО | RAUL MOREAU
начинающий маг, маркграф Кайр Фельд, брат и наследник

Denis Nurulin

20 лет | человек | Рионна (Срединные земли)
 
••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Образ персонажа

• год 563 - в семье маркграфа Кайр Фельда Эдгара и его супруги Ангелики, урожденной леди Стрейван родилась двойня, мальчик и девочка. Благополучным, хотя и крайне тяжелым, надолго подорвавшим здоровье матери, родам предшествовали мертворожденный младенец и несколько недоношенных беременностей. Ангелика, будучи женщиной впечатлительной и нервной, внушила себе, что это - следствие проклятия ее собственной матери.
По причинам, которые никогда не обсуждались в семье, мать Ангелики с первого момента возненавидела своего будущего зятя и всячески противилась вначале помолвке, а потом и браку.
Маркграф, не сумев преодолеть неприязни родительницы невесты, похитил ее (хотя Ангелику стерегли со всем тщанием) и женился на ней, не дожидаясь благословения вздорной старухи.
Леди Стрейван сочла это оскорблением, отреклась от дочери, которая, по ее словам жила в блуде - ведь брак не может считаться законным без благословения родителей, и, сходя в гроб (что случилось примерно через год после свадьбы, когда Ангелика носила первенца), прокляла свою строптивую дочь.
Смерть первенца, и последовавшие выкидыши Ангелика полагала загробной местью своей матушки, и, чувствуя вину за то, что не может отплатить мужу, окружавшему ее любовью и заботой, подарив ему наследника, впала в грех уныния, постилась, отказывалась от развлечений и проводила время, вымаливая прощение у покойной. В какой-то момент, видя отчаяние жены, Эдгар присоединился к ней в ее молитвах и постах, не особенно веря в успех, скорее опасаясь, что его молитвы скорее еще больше разгневают мертвую злыдню.
Однако Ангелика понесла, благополучно доносила беременность и родила - о, чудо! - двойню. Бедняжка совершенно искренне вообразила, что покойная матушка простила ее, но в подарке небес заключалась определенная ирония: эти двое родились в один день, но “под разными знаменами”, как потом шептались в доме.
Сын, названный Раулем, светловолосый и светлоглазый, родился на рассвете, с улыбкой, как заметила акушерка.
Уже на закате, после почти полусуток мучений, на свет с гневным протестующим криком появилась темноволосая и кареглазая Алиена.
Эти двое, вышедшие из одного лона, казалось, были зачаты разной кровью - и между тем похожи. Никогда еще все семейные черты еще не тасовались так причудливо, чтобы сложиться в две противоположности, как во внешности, так и в темпераменте и складе ума.
Между тем Ангелика с тревогой ждала достижения детьми трехлетнего возраста, той черты, которая для многих младенцев становится роковой. И дурные предчувствия ее не обманули: за несколько месяцев до трехлетия близнецы одновременно подхватили скарлатину и едва, также одновременно, не отправились в смертную обитель, где их несомненно ожидала любящая бабушка.
Угроза потери столь дорого выстраданных детей напугала Ангелику до безумия, с этого момент она стала одержима желанием родить своему супругу еще и еще детей, несмотря на предупреждения врачей и уговоры Эдгара.
• год 570 - невзирая на увещевания, мрачные прогнозы и собственное нездоровье Ангелика понесла снова. Как и ожидалось, беременность протекала тяжело, но Ангелика была твердо намерена доносить ее и родить. Возможно, чтобы доказать самой себе, что проклятие ее матушки над ней больше не властно. Гость, явившийся в их дом, когда до родов оставалась ровно половина срока, представился маркграфине посланцем самого провидения, направившего этого именитого мага именно сюда, чтобы составить защиту ей и новорожденному. Супруг ее однако, словно предчувствуя грядущие беды, как мог противился желанию Ангелики получить оберегающий артефакт, но в конце концов сдался.
Амулет был заказан, изготовлен, получен в срок и носился по всем правилам, изложенным в сопровождавшем его письме. Но оказался бесполезным, как, впрочем, и другие средства, призванные спасти роженицу и новорожденного.
Сильные люди принимают удары судьбы с должным смирением, слабые - ищут виновного или виновных в постигших бедствия.
Маркграф был слаб в своей привязанности к жене, граничившей едва ли не с зависимостью, горе от потери помутило его разум. Только этим можно оправдать то, что последовало далее. В виновные были определены врач, принимавший роды, и маг, изготовивший не выполнивший свое назначение артефакт.
Врача, горожанина, маркграф повелел распять на воротах родового замка. И, несомненно, поступил бы так же и с магом, но, увы, маг не был простым горожанином. Потому его маркграф вызвал на дуэль, причем обставив свой вызов таким образом, что маг никак не мог отказаться.
Дуэль состоялась. Безумец был убит и похоронен в той же могиле, что и его супруга - два гроба рядом и крохотный гробик неродившегося младенца сверху. Почему-то именно это, этот гробик, похожий на лакированную шкатулку, врезался в память Рауля, наполнив его ледяным ужасом. Гробик - и, разрывавший слух и сердце, плач сестры.

• годы 570-575 - до совершеннолетия наследников, согласно духовной маркграфа, воспитанием его детей, должна была заняться его родная сестра, ныне вдовствующая баронесса Лович. Брак последней детьми благословлен не был, так что трудно было счесть баронессу, желчную, скупую и лицемерно ханжескую, образцом приемной матери. Впрочем, за некоторую толику от доходов опекаемой ею собственности, леди Лович содержала детей вполне прилично (что не мешало ей попрекать сирот каждым лишним куском и каждой дыркой на чулке) и даже оплатила учителей, положенных им согласно возрасту.
Управлением делами графства было доверено второму душеприказчику Эдгара, графу Кранцлеру, человеку состоятельному, а, значит, как представляется людям наивным неспособному покуситься на чужую собственность, тем более, на собственность двух сирот. Но если граф и управлял делами со всем возможным старанием, то все прочее складывалось в какую-то череду неудач: почвы истощались, посевы побивал град, стада настиг падеж, заморозки и засухи попеременно уничтожали урожай, вроде бы доверенные управляющие оказывались ворами и мошенниками. Доходы графства неуклонно уменьшались, что не мешало графу Кранцлеру с достойным уважения постоянством посещать дом баронессы Лович, дабы удостовериться, что с сыном и дочерью его друга все в порядке.
Визиты графа приятно нарушали ледяную, чопорную атмосферу дома баронессы: граф был человеком, склонным к комфорту, потому в такие дни камины топились в полную силу, на столе, кроме ненавистной овсянки, слабого бульона с кусочком мяса  и слегка зачерствевшего (экономии ради) хлеба, появлялись вполне съедобные блюда, а детей не поднимали за час до рассвета, ради совершения утренних молитв и чтения книг, способствующих воспитанию нравственности.
Граф беседовал и шутил с детьми, угощал их конфетами, трепал по щечке Алиену, уверяя, что она растет настоящей красавицей, гладил по волосам Рауля, вздыхая, насколько тот становится похожим на отца, словом, совершал тот ритуал, который позволял ему самому выглядеть в собственных глазах едва ли не благодетелем.

Однако, при всех различиях было кое-что, что объединяло графа и баронессу - их яростная убежденность в том, что причиной всех бед Кайр Фельда, начиная от смерти четы маркграфов (и, видимо, вплоть до града и неурожая), есть один человек - Травейн.
Справедливости ради стоит сказать, что баронесса Лович не любила магов вообще, но предпочтение в своей неприязни отдавала, разумеется, все тому же Тарвейну.

Можно представить, сколько яда изливалось в маленькие умы юных маркграфа и маркграфини, как умело раздражались их так и не затянувшиеся раны от потери родителей и статуса, как настойчиво внушалось, что месть - пожалуй, единственное, что утешит души покойных. В удушливой атмосфере молитв, угроз, нелепых ограничений, слишком жестоких наказаний, наполнявших сырые комнаты, близнецы вполне ярко продемонстрировали несхожесть своих натур: Рауль стал замкнутым и отстраненным, Алиена - злой и испорченной. Она с одинаковым удовольствием мучила служанок и родного брата, в какой-то момент восстановив против себя даже тетку.
“Ради того, чтобы укротить это маленькое чудовище”, как писала баронесса Лович графу Кранцлеру, в 12 лет Алиену временно отдали в закрытый пансион, хотя скорее, тюрьму для маленьких леди, откуда ее обещали вернуть “просто шелковой”. Рауль остался в доме тетки.

• годы 575-579 - отъезд Алиены, сестры, с которой он ни разу в жизни не разлучался, стал для Рауля в буквальном смысле травмой: ему разбили сердце, отняв половину, оставив лишь пожирающую пустоту, которую ничем не наполнить. Не разобравшись, баронесса даже обрадовалась: мальчик стал совершенно покорным, послушно повторяя то, что желала слышать его опекунша, и, кажется, совершенно проникся идеей отомстить ненавистному убийце отца и матушки. В порыве снисходительности баронесса даже не стала возражать против уроков рисования, о которых тот попросил. Уроки, впрочем, продлились недолго: учитель не нашел в юноше таланта, о чем и уведомил того, заметив однако, что рисовальщик и копиист из него выйдет отличный, но, чтобы несколько подсластить разочарование, дал юному маркграфу несколько простеньких уроков магии. Этот художник был весьма слабеньким магом и совершенно не годился в наставники, но пару фокусов (иначе это и не назовешь) смог показать. Этого оказалось достаточно, чтобы юноша почувствовал интерес к магии, и чтобы до смерти напугать и разгневать баронессу. Рауля и прежде наказывали, но никогда еще так жестоко и унизительно. В завершение его подвергли домашнему аресту, на полгода заперев в комнатушке с зарешеченным окном у самого потолка, где он сначала задыхался от духоты, а с приходом осени начал жестоко мерзнуть. В качестве развлечения ему было предложено переписывать поучительные, до зубовного скрежета скучные текста. Он и развлекался - переписывая их разными почерками. Тетушки, графа, сестры, управляющего. У него было достаточно времени для упражнений, и для размышлений.
Конец его заключению положило возвращение Алиены.

• годы 579-583 - что ж, пансион полностью оправдал ожидания тетушки: Алиена вернулась оттуда “шелковой”. То есть, в полной мере впитав искусство лицемерия, интриг и лести, но сохранив свою испорченность и жестокость. И нисколько не утратив взрывного темперамента. Отлично понимая собственную выгоду, она немедленно заняла сторону тетки (к некоторому удивлению Рауля), став более горячей сторонницей плана мести, чем сами баронесса и граф вместе взятые. И начала с того, чтобы облачиться в траур, который снять, как было объявлено во всеуслышание, она намеревалась лишь, когда смерть ее родителей будет отомщена.
Она разыгрывала сцены скорби для тетки и истерики для брата, виня последнего в слабости и неспособности поступить как мужчина, осыпая завуалированными под упреки оскорблениями, между истериками бросаясь к его ногам и умоляя простить.

Случилось то, что должно было случиться: все, что копилось в Рауле до определенного момента, весь подавленный гнев, вся тщательно спрятанная боль взорвались однажды, после хлесткой, как пощечина, фразы: “Ты их никогда не любил, ни мать, ни отца!”, брошенной кривящей губы Алиеной. Сцена вышла безобразной, в тот вечер он едва не убил сестру, а потом ночью плакал в ее объятиях.
Утром следующего дня он уже собирал вещи, чтобы отправиться к Башне звездочетов. Это не было порывом чувств, он не проникся ненавистью внезапно и жарко. Все, что могло в нем пылать, сгорело в нем, он умер прошлой ночью, а тот, кто теперь оставался в его теле, уже не хотел ничего. Кроме одного.
Он просто собирался выполнить свой долг, и если этот долг, как его уверили, состоит в том, чтобы убить кого-то, кого он и видел лишь раз в жизни, пусть так оно и будет. Он прекрасно понимал, что в нем нет и капли запала мстителя, что он скорее чувствует себя палачом, которому нужно исполнить свою грязную и кровавую работу, чтобы спокойно уснуть.
Но юность тем и хороша, что она не позволяет духу долго пребывать угнетенным: долгий путь до Башни был непростым. Испытания и вовсе повергли в некоторую растерянность, поскольку практичный, рациональный ум Рауля отказывал находить в них какую-то логику. К тому же, к моменту встречи с тем, кого он даже не считал объектом своей ненависти, но объектом - именно объектом, Рауль упорно отказывал себе признавать лорда Тарвейна таким же (хорошо, не таким же, а великим ужасным и гениальным) человеком как прочие, его вполне устраивал тот жупел, пугающая карикатура на чудовище, которая жила в дальнем закутке его памяти - объектом, который позволит ему исполнить принятый им обет… Так вот, к моменту их встречи, Рауль был настолько истощен и измучен, что принял бы за подарок судьбы, если бы ему позволили просто покинуть Башню. В принципе, он догадывался, с чего вдруг лучший из лучших выбрал именно его. Но вот чего он не мог предположить, так это того, что этот  заносчивый, самовлюбленный, напыщенный, тщеславный, невозможный, спесивый, высокомерный, кичливый, претенциозный, надутый, самовлюбленный… так, стоп, это уже было, вычеркиваем… словом, что лорд Тарвейн неожиданно окажется единственным, кто позаботится о нем. И каким неподъемным покажется ему принятый обет…

Дополнительная информация

Воспитан как дворянин, образован в достаточной мере, чтобы управлять своим наделом.
Брат своей сестры (это отдельная сказка), наследник — титула, лена и чужой ненависти.
Начинающий маг, которого влечет стихия огня.
Отличный рисовальщик, не художник, нет, именно — рисовальщик.
Все разом — талант в подделке почерков, подписей и печатей. Пока грешит по малому, но уже вызвал интерес определенных лиц вымарано службой внутренней безопасности Башни.

Планы игру, пожелания по сюжетам и игровые табу

Поскольку ученик всегда на стороне учителя, да и здравый смысл подсказывает мне, что при наличии возможности, мотив отправить на тот свет совершенно незнакомую ему женщину у лорда Тарвейна практически отсутствует (вероятность кратковременного помутнения рассудка, конечно, исключать нельзя, но все же...), видимо, мне придется взять на себя обязательства добиться правды в деле о смерти моей матери.
Разумеется, я буду заниматься этим в свободное от занятий время. Если оно у меня, конечно, будет.
В плане игры все обсуждаемо.
Что делать с вашим персонажем в случае ухода с проекта

Рауль вернется к автору заявки.

Пример поста

Под подушкой лежало письмо.
Он вытащил его снова — в который раз за этот вечер, хотя знал каждое слово наизусть, каждую изящную закорючку, каждый излишне торопливый росчерк пера. Граф Кранцлер, добрый друг отца, благодетель, оставшийся единственным напоминанием о той жизни — светлой, настоящей.
Но сейчас, перечитывая эти строки, Рауль чувствовал, как по позвоночнику ползет ледяная струйка - и не от сквозняка.

Письмо пришло слишком быстро.
Магическая доставка из Кайр Фельда в Рионну — это не просто «пришлось воспользоваться услугами», это чертовски дорого. Граф Кранцлер был богат, но не настолько, чтобы швыряться золотом ради лишь того, чтобы сказать пару теплых слов чужому, вобщем-то, человеку.
Значит, ему было жизненно необходимо, чтобы Рауль получил это письмо сейчас.
Не через месяц, не через неделю — сейчас.
Пока он лежал в лазарете. Пока сомнение не пустило корни.
"Я знаю, что он помог тебе. И ты можешь считать это добрым поступком."
Интересно, откуда, господин граф? В Башне кто-то успел уведомить Вас? Может быть, потому что некий мальчишка не справился со своей задачей сразу и не всадил нож ненавистному магу прямо на церемонии? А потом маг еще и спас этому мальчишке руку. Впору забеспокоиться, не так ли, господин граф? Понадобилось подстраховаться? Взвинтить градус ненависти, а то вдруг мальчишка уже попал под обаяние спасителя...

"Ты должен помнить, каждую минуту помнить, что это не так. Он будет пытаться показать себя хорошим человеком."

Рауль перечитал эту фразу и вдруг услышал ее иначе. Не произнесенную заботливо-отеческим голосом, каким она читалась в первый раз. А так, будто кто-то торопливо вколачивает гвоздь в стену.
Не верь ему. Не дай себя убедить. Оставайся злым.
Слишком настойчиво. Слишком панически. Слишком похоже на человека, который боится, что его игрушка может выскользнуть из рук.

Он уставился в потолок, где от дрожащего пламени свечи плясали неровные тени. Слова Тарвейна всплыли в памяти сами собой — он не хотел их вспоминать, но они вцепились в разум, как репейник.

"Либо человек желает иметь условный волшебный меч для облегчения себе жизни, путешествия по лестнице службы, утоления иного голода или жажды. Либо он сам этим мечом станет. В чужих руках."

Сердце сделало лишний удар, а потом пропустило один, как будто споткнулось на лестнице. Он перевел взгляд на письмо, на вензель графа на сургуче, на торопливый, почти лихорадочный почерк.
Поспешность. Страх, что его добыча ускользнет.
Что Тарвейн скажет что-то, что заставит Рауля задуматься, а этого допускать нельзя. Ни в коем случае.

"Ты для него — экзотический кинжал..."

Да что ж он так заладил про кинжалы!

Рауль сжал письмо в кулак, чувствуя, как плотная бумага мнется, как острые края впиваются в ладонь.
Он - всего лишь нож, так ведь?
В чужих руках. Десять лет его точили, правили лезвие, подбирали рукоять под свою ладонь. Каждое слово тетушки, каждый вздох за ужином, каждая молитва перед сном — все это был один длинный, методичный процесс заточки. Граф Кранцлер приезжал смотреть, как идет работа. Привозил новые истории о злодействах Ворона. Подливал масла в огонь, когда пламя начинало затухать.

И теперь, когда рука, сжимавшая его десять лет, почувствовала, что он может выскользнуть, она дернулась. Схватила перо. Написала письмо. Упомянув все, что требовалось: любовь, заботу, память об отце. Но обнаруживая поспешность. Такую отчаянную поспешность, что Рауль видел ее теперь даже в том, как перо прорвало бумагу, когда граф вывел букву «р» в слове «дорогой».

Он разжал кулак. Письмо было мятым, теплым от его ладони. Рауль смотрел на него и вдруг понял, что не знает, кому верить.
Тарвейну — который спас ему жизнь, уложил в свою постель, принес отвары и не потребовал ничего взамен, кроме того, чтобы Рауль задал себе один вопрос?
Или графу Кранцлеру — который гладил его по голове, когда он был ребенком, и говорил, что мир не рухнул, и носил запах дорогого табака, и писал письма, которые пахли домом?

А может быть, никому.

Может быть, впервые за десять лет он должен был решить сам.
Без чужой руки на своем плече.
Без голосов, что шепчут, что правильно, а что нет.

За окном ломко сверкнула молния, и на мгновение палата выбелилась, ослепила, а потом снова утонула в сумерках. Рауль не вздрогнул. Он сидел, сжимая в одной руке мятое письмо, а другую — перевязанную, заживающую — положил на колени. Боль под повязкой была терпимой, ноющей, и она напоминала ему, что он жив.
Что он здесь.
Что он — не просто клинок, не просто оружие, которое передают из рук в руки.

Или он все-таки клинок, и просто не хочет себе в этом признаваться?
И если он не знает, кто его держит, то не значит ли это, что его держит кто-то третий?
Тот, кто не пишет писем, не гладит по голове, не лечит раны.
Тот, кто просто ждет. Ждет, когда он решит.

Гроза подошла вплотную. Дождь обрушился на стекло с такой силой, что казалось — оно не выдержит, рассыплется на осколки.
Но Рауль не смотрел на окно. Он смотрел на письмо, на свои руки, на полосу света от свечи, которая дрожала и не могла успокоиться.
И в этом дрожащем свете, в этом гуле дождя, в запахе озона, который тянуло в палату через приоткрытую форточку, Рауль почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось. Словно камень, который десять лет лежал на одном месте, вдруг покачнулся. Не упал. Не перевернулся. Просто шевельнулся.

Он взял письмо в обе руки, разгладил его на колене. Пробежал глазами по строкам.
И вдруг заметил то, что не видел раньше: граф ни разу не спросил, как он.
Ни разу не поинтересовался, что Рауль чувствует, что он пережил, что с ним случилось по дороге, как заживает рука.
Только — помни. Будь сильным. Не поддавайся.
Рауль медленно, очень медленно сложил письмо пополам, потом еще раз, потом еще, пока оно не превратилось в маленький тугой квадрат. Положил его на тумбу. Свеча качнулась от его движения, и тени метнулись по стене, и на секунду Раулю показалось, что в углу кто-то стоит. Он обернулся.

Никого.
Только шум дождя, запах грозы и холод, который начал пробираться под одеяло. Рауль откинулся на изголовье, прикрыл глаза и прислушался к себе. К тому, что росло внутри — не ненависть, не страх, не обида. Что-то другое. Острое, почти болезненное, но незнакомое.

Сомнение.
Оно было горьким на вкус. Оно было холодным.
Но оно было его собственным. Впервые за десять лет.
И в этом сомнении, в этом шатком, неуверенном состоянии между «верю» и «не верю», между «убить» и «узнать», Рауль чувствовал себя одновременно потерянным и — впервые — живым.
Не оружием. Не клинком.
Просто человеком, который не знает, что делать дальше, и это незнание было почти облегчением.