Голова всё ещё звенела, будто чугунный котёл, в который беспрестанно бьют огромным черпаком, как об тяжелый гонг. Звук получался такой длинный, с затяжным эхом, сейчас гуляющим по пустоватой черепушке Стигра что тот вольный ветер над степью.
Пахло железом, кровью и дымом. Горел корабль проклятых островитян, накренившись у берега на который накатывали темные волны, гладь воды была лишь тронута рассветом где-то на горизонте.
Они добирались сюда почти всю ночь, чтобы помочь храму отбиться от этих поганых кривозубых сукиных детей.
— Стигр, у тебя стрела в плече, — сообщил шедший мимо Олав, скорчив непонятную рожу. — Как дела, не осталось недобитков позорных?
— Знаю, — простовато ответил насчёт стрелы. — Князя и других раненых отвели внутрь, ими уже заняты?
— Вообще-то, ты тоже раненый, дурья твоя башка. Сам топай лечиться.
— Успеется. Вроде, неплохо сдюжили.
— С пивом потянет. Управились даже быстрее, чем ожидалось.
— Давай иди куда шёл, под руку мне не бреши.
— А чего тебе под руку-то брехать, чай не кол строгаешь охотничьим ножом на коленке, промазать не должен.
Стигр закатил глаза и заржал как конь, выказывая добродушное отношение к шуточкам Олава, которые тот считал бесподобными. Строгать кол на коленке Стигр правда не собирался, а вот обломить длину древка стрелы покороче — очень даже.
Звенья кольчуги, пригвожденные наконечником прям в мясо, своим шевелением тревожили клятый шип и от него, периодически, пульсировала боль. Стрела вошла по краю плеча, но близко к ключице, повредила наверняка только мышцы. В общем, сущий пустяк. Точно не стоит того, чтобы маячить около чужой очереди на исцеление. Да и не хотелось толкаться внутри храма. Тут делов-то. Может, самому прижечь, вон и клятое корыто так удачно догорает.
Стигр присел на пологий камень, ухватил одной рукой стрелу у основания, крепко захватив. Второй рукой взялся рядом, стискивая зубы и применяя заметное усилие.
Впрочем, ломать надо было не слишком коротко чтобы можно было ещё выдернуть, при желании.
Древесный треск ознаменовал успех.
Стигр сплюнул себе под ноги и небрежно швырнул оперенный длинный обломок на мокрые камни. Короткий обломок всё ещё торчал из его плеча.
— Ба, опять стрелу словил?
Пробасил из-за спины Оскалд и какого лысого мудя им всем так всралось поболтать, мало мечами намахались.
— Узором на своем топоре клянусь, однажды, ты точно станешь Стигр Безглазый.
— Не самое херовое прозвище. Вам тут всем медом намазано, или где?
Вообще-то, обычно Стигр был не дурак языком почесать, но после очередной битвы настроение было не всегда.

-Он полагает, что меня могут отсюда украсть? Как драгоценное кольцо? Нынешней охраны недостаточно? – Армандо вздёрнул светлую бровь, с обреченной усмешкой смирившегося со своей участью косясь на дверь. За ней почти неслышно, но вполне ощутимо для того, кто о ней знает, переминалась с ноги на ногу и от скуки явно прислушивалась его охрана нынешняя – королевские гвардейцы Кастилии, сила, доблесть и стать армии, таким бы в первых рядах да на штурм, чтоб имя в веках прославить, а не уши протирать под покоями жилого этажа королевской гвардии.
Но приказы на то и приказы, чтобы одни отдавали, другие молча и безропотно исполняли. Зут зато всегда в тепле, и даже в окружении роскоши, и платят за такое непыльное дело в двойной цене – стой да слушай, никого без разрешительного приказа или документа не впускай, ну и выпуская, проверяй и следи во все глаза. Повторить судьбу прошлых караулов, за просчёт размером с драконью жопу с побегом вверенного под охрану отпрыска мятежника разжалованных до солдатов, и теперь с облегчением драющих казарменные гальюны, не хотелось никому, а посему к происходящему за дверьми караул прислушивался с особым рвением. Тем более, там в кои-то веки происходило что-то интересное взамен постоянной тишине, нарушаемой редкими звуками.
-Нет, светлейший дон, безусловно, нет, – голос камергера звучал приглушенно, но при должном старании и умении правильно расположиться возле двери можно было понять достаточно, чтобы успеть сделать  оперативно-тактическое хлебало при выходе  начальственного лица.
-Дон Диего полагает, что в свете происходящих событий, – где и каких именно камергер не уточнил, чем вызвал непонятливые переглядки у охраны, высоким чинам-то всё известно, а простолюдинам никто ничего не сообщает, а потом только поминай, как говорится, «слышу – ебут, поворачиваюсь – меня!», – такие меры не будут излишними.
В покоях Армандо надломил тонкие губы, отворачиваясь от камергера к окну, чтобы не показать изливающуюся на лицо красными пятнами и вылезающую бургами желваков злость. Какая ироничная забота! Приставить к нему в охрану мага, отобрав собственную магию. Убить родного отца, чтобы потом называть своим сыном.
-Кроме того, – камергер, кашлянув после паузы для привлечения внимания юноши, продолжил, – светлейший дон Макдара советует вам длительные прогулки на свежем воздухе для скорейшего восстановления, а прогуливаться в компании только одного человека намного приятнее, чем в сопровождении всего караула. По этой причине дон Диего решил караул оставить только у входа в ваши покои, чтобы никто не потревожил ваш отдых, а для прогулок и перемещений приставить отдельную охрану, – о, можно было бы и не врать! Армандо, резко обернувшись, так зыркнул злыми голубыми глазами, что камергеру невольно и впрямь показалось стремительное сходство с регентом. Даром, что светлейший дон зовёт наследника Риарио своим сыном только номинально, но эти глаза, и прищур... Как будто тотенвальдскими морозами дохнуло, хоть камергер и не был на севере ни разу. Ох, нечистое это дело...
Армандо, едва не скрипнув зубами, так плотно заходили сжатые челюсти, развернулся, сверля камергера зрачками, словно чёрными буравчиками в речном льду.
-Как милостиво с его стороны, передайте дону Диего мою искреннюю благодарность.
Камергер кивнул, и снова кашлянул, Армандо, решивший, что разговор окончен, всё равно от него ничего не зависело, удивленно вздёрнул бровь, задавая безмолвный вопрос.
-Может быть, вам угодно узнать имя? В корпусе посчитали, что вы могли быть дружны, и подобрали в охрану такого выпускника Академии, чтобы не было разницы в возрасте, и совместное времяпрепровождение не было в тягость...
Армандо согласно кивнул.
-Сеньор Эцио Санторо, выпускник Академии 1562 года, вы были знакомы, дон Риарио?
-Иларио, – вместо ответа, сжав зубы так, что вот теперь камергеру точно послышался скрежет, обратился Армандо к паху, до той поры в разговоре не участвовавшему, и для вида тихо сидевшему с книгой писания о житиях святых у окна. – Проводи дона де Сильву, и принеси мне вина.

А вот теперь, когда за пажом и камергером закрылась дверь, за ней отчётливо послышался звук разбившегося о стену фарфора.
-Сиятельный дон, всё ли у вас в порядке? – не выдержав, а ну как убиться собрался или в окно сигануть, а им потом отвечать, коротко постучал в дверь охранник караула. Короткий окрик «Да!», больше похожий на рык, был ответом.

К моменту вновь раздавшегося в дверь стука Армандо успел перебеситься, измерив комнату шагами столько раз, что хватило бы дойти до Айзенской границы и обратно, разбить об стену пару, безусловно, очень дорогих ваз романского фарфора, заставить Иларио это убирать, покрыться красными пятнами, как чесоточный, и снова прийти в с виду нормальное состояние. Кто-то в корпусе сильно постарался при выборе, найдя среди всего выпуска Академии одного, с кем они обоюдно предпочли бы удавиться, чем встретиться по доброй воле снова.
Что ж, он и это испытание примет с честью. Ибо «Чтобы чего-то добиться в этой жизни, нужно уметь три вещи. Ждать, рисковать и понимать, когда нужно первое, а когда — второе». Он подождет.
Послу стука начальника караула дверь открыл Иларио, молча отходя в сторону и пропуская внутрь такого же, как и сам хозяин покоев, юношу в форме мажеского корпуса Кастилии ровно с тем же выражением на лице, какое у Армандо было в душе. Что ж, радует, что их чувства всё так же обоюдны.
-Вы забыли поклониться, дон Санторо, – холодно ответил Армандо на явно провоцирующий выпад Армандо, заняв излюбленную позу – у окна, скрестив руки на груди и опершись бедром о стол, час назад с которого с грохотом и звоном летела посуда тонкостенного костяного фарфора.
-При встреча с вышестоящим по титулу следует склонить голову в приветственном поклоне, вы так быстро забыли этикет, который в вас вдалбливали столько лет в Академии? – с короткой неприятной усмешкой Армандо дёрнул брови вверх.
-Так полагаю, нам придётся какое-то время с этого дня проводить в непосредственной близости друг от друга, потрудитесь вспомнить всё, чему вас учили, не хочу краснеть из-за вашей бестактности и неотесанности. Иларио! – паж, стоявший у двери там же, где остановился, сделал несколько шагов вперед, склонив голову в ожидании указания.
-Вот так, – указал подбородком на него Армандо, покидая, наконец, свой наблюдательно-выжидательный пост.
-Иларио, будь добр, налей нам с доном Санторо вина, и оставь наедине, и можешь быть пока свободен, если ты мне понадобишься, за тобой пошлют.
Дождавшись, пока юный Верано разольёт по серебряным с позолотой кубкам вино и оставит их, Армандо приглашающе кивнул на украшенный глазурью с королевскими гербами столик у окна, у которого раньше так уютно стоял.
-Приглашаю, дон Санторо. Разделите со мной?

Прохладный воздух со стороны океана нес за собой едва ощутимый шепот, которое подсознание вылавливало одиночными фразами, брошенными вслепую. Если у богов имелось чувство юмора, оно определенно было черней, чем звездная ночь окутавшего тьму континента, сквозь которую город бросал вызов тьме, надвигающейся с севера. И хотя язык гексатеона был ему неведом, Нокту казалось, будто бы текст послания ему смутно знаком. Голос астрала - зов Левиафан, больше похожий на рокот штормового неба, остатками вспышек отзывался на кромке сознания, но слов больше не было, лишь понимание того, что расцвеченный видениями сон безмятежности окончен и канул в лету вместе с его прошлым. Равус ворвался в их мимолетное бытие, подобно вестнику этой незамысловатой на деле истины, от которой король открещивался всеми возможными силами, ровно до последнего момента прибытия в столицу Аккордо. Тщательно возведенная и разрушенная стена в сознании, охранявшая его единолично выбранное уединение и отстраненность, побег от любой ответственности и попытка сложить необходимость выбора на плечи других. Бесполезная, впрочем.
Несколькими часами ранее, прокляв Промпто с его фотоидеями, Ноктис едва не порвал манжет, пытаясь впихнуть запонку в петельку костюма. За последнее время скитаний они все успели отвыкнуть от любых официальных дресс-кодов, которым отнюдь не способствовало время, проведенное в поездке и ночевках в палатке. Понасмотревшись на местную публику – со вкусом одетую и прилизанную до состояния лоска, друг решил провести какой-то аналог гламурного сета, подсмотренного им в одном из журналов. Под эту затею мог подойти только Игнис, но он вовремя испарился, оставив короля самого разбираться с последствиями. И чертовой рубашкой.
По правде сказать, в чем-то Промпто был прав. Альтиссия казалась не созданной из камня трудом строителей прошлого, но нарисованной на холсте художника легкими росчерками чарующей акварели. В этом месте воздух и вода сливались в немыслимом танце, рождая настоящее волшебство, подпасть под которое грозило каждому, шагнувшему с неровной глади покачивающихся судов на расцвеченную огнями и искрами радости землю. И всё же город впечатлял не этим. Не причудливой архитектурой, не бесконечными переходами и галереями, не известным на весь Эос каскадом. При виде этого города, прикрываясь привычной отстраненностью, в сознание Ноктиса пробиралось неприлично много противоречивых эмоций. Приехали. Приплыли, если точнее. Завершили наконец перемещение из пункта А в пункт Б, между которыми уместилась целая вечность. Всего несколько месяцев, печально поправлял внутренний голос, но в кои-то веки Нокт отказывался ему верить. На том конце вечности лежала иллюзия мира — весьма правдоподобная отцовскими стараниями. Здесь их встречала ответственность. Большая такая груда ответственности в довесок к той, что уже повисла на них. Достаться она должна была лишь Нокту, но, само собой, понесут её они все. Не дать возможному страху сковать себя и пренебречь грузом дел помогали друзья, и эта надежда, последний ажурный мост его связи с чем-то хорошим, сейчас возводился совместными усилиями и нечаянно брошенными фразами с плохо скрытой сквозившей тревогой. И хотя короля в большей мере интересовало заключение завета с Гидреей, он не мог не признать, что заслужил немного праздника. Они все его заслужили, давно. Было бы глупо просиживать время в Левилле, когда появилась хоть капля возможности отдохнуть и расслабиться без оглядки на постоянную необходимость быть начеку в ожидании боя. Эта идиллия закончится очень скоро, - он знал об этом наверняка, ощущая льдистые касания грядущего, старательно вытягивающие последние крохи светлой надежды из глубины души. Смятение было подобно проклятью, наложенному демонами, оно тяжело рвало что-то внутри ровно до той поры, пока они вышли на променад и добрались до ближайшей точки обзора. Голоса вокруг шелестели и пели, играла музыка и тянулся дымный след от ближайшего ресторана, чьи нарядные столики украшали разноцветные скатерти. Торжественную атмосферу разбавляли веселые песни, которые эхом бродили по анфиладам и переходам, увитым плющом и цветами. Военный конфликт прошел мимо этого города, своими огнями и переливами света напоминающего карнавал. Ноктису расхотелось думать о будущем уже через полчаса их прогулки. Еще через час он забыл о галстуке и тугом воротнике, который все это время пытался его удушить. Альтиссия поражала воображение намного сильнее, чем ему показалось в начале, и он вовсю поддался ее магическим чарам, словно она была проказливой феей с искристым хвостом из флажков и уличных фонарей. Вернулись они когда ночь почти вступила в свои права, разлив над водой множество разноцветных огней, которые умножались в ней подобно фейерверку. В пылу развлечения Ноктис успел потерять тревогу и несколько тысяч гил, ощущая себя окрыленным и невероятно свободным. Ближайшее будущее в тот момент казалось какой-то иллюзией, далекой и странной, посреди разноцветья снопов салютов, взрывающих тьму горизонта. Он и думать забыл обо всех этих переговорах с заветами, и прочих вещах, которые чаще всего вызывали головную боль и немедленное желание надолго нырнуть в сон. По правде сказать, именно последним он собирался занять себя в ближайшие часы, ровно после того, как они сыграют несколько партий в Королевского рыцаря, пока ночь не перейдет зенит и солнце не поцелует мягкую гладь Сиджилльского океана.
Эта идиллия звонко разбилась в момент, когда дверь распахнулась, впуская беловолосый вихрь хаотичной энергии, заставивший отшатнуться в бессмысленной и бесполезной попытке укрыться в тенях. Во имя богов, но на поле боя посреди гущи врагов, окруженный и несломленный, Нокт ощущал себя более непринужденным и уверенным, чем на любых возможных переговорах и политической арене, от которой его так бережно и упорно хранили все эти годы. Но сейчас дружеский щит содействия, так упорно пытавшийся скрыть его пребывание тут от пылающего взора напротив, рассыпался, словно песочный замок под дуновением штормового ветра. Штиль был закончен, впереди ждала буря, и она начала сметать со своего пути не только слова, но и людей, умело расшвыривая и припечатывая к местам, подобно фарфоровым куклам. Здесь не было место ни компромиссу, ни попытке скрываться дальше от разговора, который вился нитью натянутых нервов с нанизанным на них ожерельем из алых капель уже пролитой крови. Поэтому лишь кивнув своим спутникам и аккуратно огибая окаменевшую фигуру Амитиции, Ноктис не стал тратить время на объяснения, позволяя Игнису выпустить их из номера и прикрыть за собой дверь, словно прощался не только с ними, но со всем своим прошлым, оставленным где-то там, посреди равнин Лейде и мягкой зелени лесов Даски.
В жесте Равуса не было ни театральности, ни показной злобы, и сила этих эмоций сейчас подкупала также, как годы назад, когда холодная отстраненность принца Люциса впервые столкнулась с чистотой несдерживаемых чувств наследника Тенебры. Ноктис давно отвык от такого, оберегаемый и опекаемый от любых вмешательств извне, и его собственные наглухо задраенные люки эмоциональной привязанности прекрасно справлялись со своей ролью, не давая сбоя и течи. Но сейчас колко брошенные слова, полные ядовитой язвительности, пробили первую брешь в глухой обороне психики короля, заставляя его отвернуться только ради того, чтобы прервать визуальный контакт и погрузиться во тьму черной боли, мгновенно сковавшей все тело. Перевести взор подальше, туда, где набережная спускалась к волнам, словно повенчанная с океаном.
Ночная Альтиссия очаровывала не хуже дневной. Может, даже и больше. Они успели привыкнуть к тому, что ночь означает опасность, но здесь об этом словно бы не догадывались. Этим такая непохожая на Инсомнию, Альтиссия болезненно напоминала оставленный дом, с той лишь разницей, что мир водного столицы не был иллюзией подобно сияющей белым фигуры поблизости, ослеплявшей, в противоположность укутанной черным одеждам самого Ноктиса. Две минуты на подавление гордости, еще десять секунд на то, чтобы одним слитным жестом поднять с мостовой меч Региса. Наверное, Равус чего-то ждал, и этот томительный миг невыносимой тяжестью бытия повис над ними обоими, принуждая выцеживать слова так, словно те были на вес золота. Произойди их встреча чуть раньше прибытия в Аккордо и событий последних дней, Нокт не нашел, что ответить, но сейчас сверкнувшая сталь в руке придала сил и заставила развернуться, больше не прячась за спинами и собственным равнодушием.
Да, - вот и все. На языке вертелось как минимум пару десятков язвительных замечаний на тему того, как Равус повел себя, но Нокту хватило не только тактичности, но и признания этого жеста, чтобы успеть прикусить язык и не нарываться на перепалку. Спасибо за это, - капля тепла из тех, что он смог отмерить для них обоих прежде, чем внутренний голос умолк, и приоткрытая дверь захлопнулась снова, заставив разум напрячься и взять под контроль нежданную вспышку эмоций. Все они прибыли в город по делу, опасному и серьезному, чье окончание должно было повернуть стрелки часов войны, или разбить их вдребезги. То, что Равус смог переступить через свою гордость придя сюда, говорило о многом, и оттого неловкость нежданной встречи больнее врезалась в вены подобно стекольным осколкам, а воспоминания давили болью непрожитого и эхом несдержанного. В итоге, взяв минутную передышку на этот моральный танец, они отошли дальше от пешеходной дорожки, чтобы не привлекать столько внимания и пропустить праздно шатающихся пешеходов. И словно материализованный силой его мысли, перед ними возникла одна из многочисленных здешних статуй женщины с крыльями.

Богиня, чье милосердие безгранично, как море.
Пусть Левиафан вечно хранит эти земли.
Да пребудет мир с провинцией Аккордо.

— Йедолас Альдеркапт, император Нифльхейма
Полтора века мира, купленные ценой проигранной войны и свободы. Как думаешь, многие из них, — король скупым жестом указал на людей на площади, — согласились бы променять благополучие на независимость?
Ноктис не знал, зачем спрашивал это. Наверное для того, чтобы разбить панцирь ранящего молчания и перевести разговор в более мирное русло. Подняв голову и глядя в светлые глаза напротив, он физически ощущал едва сдерживаемую ярость собеседника. Равус не изменился, он вообще не менялся с тех давних пор, которые следовало давно похоронить в сознании, вычеркнув из жизни и воспоминаний. Еще одна крепостная стена и тайно выброшенный ключ, к которому Ноктис не собирался вновь обращаться. Кто-то сказал бы, что он пытался сбежать от сложного разговора, и этот абстрактный «кто-то» был, без сомнения, прав. Чувства никогда не были сильной стороной короля, и любой неподдельный их всплеск вызывал желание отгородиться, чем Ноктис успешно пользовался, защищая себя идеально подобранной миной, тщательно взращенной Игнисом на случай тяжелых переговоров.