Квартира на верхнем этаже переоборудованного склада в Сохо дышала тишиной – той особой, стерильной тишиной, которую Нейтан выстраивал годами, как другие строят крепости. Бестеневой свет, отражённый от матовых поверхностей, ложился ровными прямоугольниками на дубовый пол. Книжные шкафы от пола до потолка хранили корешки в идеальном порядке: справа – юридические трактаты, слева – философия, в центре, как насмешка над системой – редкие издания поэтов Серебряного века, которые он никому не позволял трогать.

Он стоял у окна, держа в руке бокал с водой – не виски, не вино, просто вода, потому что завтра в девять утра начиналось слушание по делу о нарушении патентных прав, и голова должна была оставаться кристально ясной. За стеклом Манхэттен переливался огнями, как обещание, которое город давал каждому, кто достаточно глуп, чтобы поверить. Нейтан не верил. Он знал цену каждому обещанию – и цену каждого нарушения.

Телефон на столе вибрировал. Сообщение от Дианы: «Ты забыл, что сегодня ужин у родителей? Мама звонила три раза. Я сказала, что ты на совещании. Ты мне должен». Он усмехнулся краем рта — не потому, что было смешно, а потому, что сестра всегда знала, как упаковать долг в форму, от которой невозможно отказаться. Ответил коротко: «С меня обед в „Eleven Madison“. В субботу». Положил телефон экраном вниз.

Тишина.

А потом – звук. Не резкий, не агрессивный, но настойчивый: приглушённый бас сквозь стену, смех, звон стекла. Нейтан нахмурился. Соседка. Та самая, с цветами и попкорном, которая въехала несколько месяцев назад и с тех пор превратила свою квартиру в филиал ярмарки. Он слышал её краем уха – вечные сборища, музыка, голоса – но до сих пор это не вторгалось в его пространство. Теперь вторглось. Стена между их квартирами была толстой, старой кладкой, но басы ABBA, кажется, плевали на законы физики.

Нейтан поставил бокал на подоконник – точно в центр квадрата, который сам же мысленно очертил – и направился к двери. Не потому, что был возмущён. Возмущение – эмоция для тех, кто позволяет эмоциям управлять собой. Он просто констатировал факт: вибрация, проникающая в его пространство, нарушает покой, а покой был условием, при котором он мог работать. А работа – завтра, в девять утра, где его клиент, точнее, компания, которую он представлял, ожидала от него безупречной аргументации.

Он вышел на лестничную площадку. Свет здесь был тусклее, чем в его квартире – старые лампы, которые управляющая компания обещала заменить ещё в прошлом году и не заменила. За дверью напротив гремел смех, и Нейтан различил женский голос: звонкий, с той особой интонацией, которая бывает у людей, искренне верящих, что мир – это праздник. Он не стучал. Он нажал кнопку звонка – коротко, официально, один раз.

Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла она – невысокая, светловолосая, в растянутой футболке с надписью «Кофе – это магия» и розовых шортах с пони. За её спиной, в глубине квартиры, Нейтан увидел разбросанные подушки, гирлянды, бутылку просекко и трёх женщин, которые смотрели на него с выражением, которое он привык видеть на лицах присяжных, когда те пытались понять, кто перед ними – обвинитель или обвиняемый.

Нейтан не улыбнулся. Он никогда не улыбался первым.

— Добрый вечер, — сказал он ровно, и голос прозвучал в тишине площадки чуть холоднее, чем он рассчитывал. — Я ваш сосед. Нейтан Уорнер. Из квартиры напротив. — Пауза. Он не отводил взгляда от её лица – не потому, что хотел запомнить, а потому, что привык фиксировать реакцию собеседника, как фиксируют показания свидетеля. — У вас очень громкая музыка. Стена, к сожалению, не звукоизолирована. Я бы попросил сделать тише. Или, если вы планируете продолжать, — он чуть склонил голову, — предупредите заранее. Я смогу надеть беруши.

Он не добавил «пожалуйста». Не потому, что был невежлив – потому, что вежливость, по его опыту, часто воспринималась как слабость. А слабость он не демонстрировал даже соседям.

За её плечом одна из женщин что-то шепнула другой. Третья хихикнула. Нейтан не обратил на них внимания. Его взгляд оставался на открывшей ему дверь – он ждал ответа. Не потому, что ответ был важен сам по себе, а потому, что от него зависело, придётся ли ему тратить время на повторное обращение или можно считать вопрос закрытым.

Свет из её квартиры падал на площадку тёплыми полосами, и в этом свете Нейтан вдруг остро осознал контраст: его собственная квартира – стерильная, выверенная, без единого лишнего предмета – и её – хаос, но живой, дышащий, полный звуков и запахов. Запах корицы и цветов добрался до него даже сюда. Он не поморщился. Просто отметил про себя, что завтра утром, когда он будет пить кофе перед уходом, этот запах, возможно, всё ещё будет висеть в воздухе лестничной клетки.

— Я не хочу портить вам вечер, — продолжил он, и это была правда, обёрнутая в прагматизм: испорченный вечер соседки означал бы новые разговоры, новые объяснения, новую трату времени. — У вас, как я понимаю, гости. Я просто прошу снизить громкость. Это займёт у вас десять секунд.

Он ждал. Руки в карманах брюк – не потому, что нервничал, а потому, что не хотел, чтобы его поза выглядела открытой. Открытость он приберегал для переговоров, где она была оружием. Здесь оружием была дистанция.

Где-то в глубине её квартиры снова зазвучал саундтрек – приглушённый, но узнаваемый. ABBA. «Mamma Mia». Нейтан мысленно вздохнул. Он знал эту песню – Диана заставляла его смотреть фильм трижды, и каждый раз он делал вид, что не запоминает слова, хотя на самом деле запоминал всё, что попадало в его память – это было частью профессии, частью характера, частью проклятия.

Он не улыбнулся. Но где-то в глубине зрачков, в самой их тёмной точке, мелькнуло что-то – не тепло, нет, скорее узнавание. Он видел таких людей, как она – искренних, шумных, не боящихся быть смешными. Он не завидовал. Он просто отмечал: другая порода. Та, которую он не понимал. Та, которую он, возможно, никогда не смог бы понять.

— Итак? — сказал он, и голос прозвучал чуть мягче — на полтона, не больше. — Мы договорились?