ХАРАЛЬД БЕРГ/БЕРГ |HARALD BERG/BERG
старпом на Короле Соколов

Joel Kinnaman

35 | Ворон-оборотень | Пятиречье

••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Образ персонажа
У Берга две формы, и обе одинаково пугающи для тех, кто не входит в его стаю.
• Человеческая: Он высок, жилист и тяжел, как якорная цепь. Кожа обветрена до цвета мореного дуба. Главная его особенность — абсолютная, мертвая неподвижность. Там, где другие люди суетятся, переступают с ноги на ногу или тянутся почесать нос, Берг застывает монолитом. Его глаза светлые, прозрачные с черной точкой зрачка. Когда он злится, зрачок расширяется, затягивая радужку, и лицо теряет последние человеческие черты, превращаясь в хищную маску. Говорит редко, слова роняет тяжело, словно камни. Заикаться или мямлить физически не способен — его гортань помнит только каркающий клекот.
• Голос низкий, грудной. Когда Берг говорит обычным тоном, его слышно сквозь рев шторма. Когда начинает орать — вибрируют палубные доски. Одевается исключительно функционально: потертая кожа, стальные пряжки, тяжелые сапоги, которые могут служить отличным аргументом в споре. На поясе всегда носит тяжелый тесак, которым одинаково ловко может перерубить абордажный канат или выбить дурь из зарвавшегося матроса.

• Вороний: Огромный иссиня-черный ворон размером с хорошего гуся. Перо маслянистое, отливает сталью и старой бронзой. Взгляд такой же тяжелый и разумный. В этой форме он невероятно быстр, смертоносен в ближнем бою и обладает зрением, способным разглядеть блеск золотой монеты за милю сквозь штормовой ливень.
Превращение происходит по щелчку его воли, но имеет свою цену. Обратная трансформация после долгого полета требует колоссальных сил: первые минуты в человеческом теле он слаб и зверски голоден. Именно поэтому капитан прячет остатки корабельных сухарей под своей койкой — он единственный знает, что грозному старпому после ночной разведки нужно срочно заткнуть дыру в желудке, иначе он начнет грызть фальшборт.

Дополнительная информация
Его нашли не на камне посреди моря, а висящим вниз головой на рее собственного разбитого корабля. Выжженные солнцем связки, переломанные о скалы крылья и глотка, забитая песком и солью. Капитан тогда еще не была капитаном — просто полоумный авантюрист, решивший обчистить остов «Летучего голландца» местного разлива. Он принял решение выкупить его из лап смерти буквально потому, что обязательный пункт «спасти кого-то абсолютно безнадежного» на этой неделе оставался открытым.
Он выжил. Долгие месяцы лихорадки, когда видения бились в его воспаленном сознании, требуя вернуться в небо, пока человеческий рассудок пытался обкздать болезнь. Птица внутри него так и не смирилась с поломанными крыльями, научившись вместо этого ломать чужие шеи. Крылья срослись - память осталась.
Никто на борту, кроме капитана, не знает правды. Для большинства матросов Старпом — просто угрюмый ублюдок со странностями, который может часами сидеть на самом кончике фок-мачты во время шторма, игнорируя град. Если спросить их прямо, они скажут, что видели, как он спрыгнул с мачты, стал вороном, сделал круг над палубой и приземлился на палубу уже человеком. Но море сводит людей с ума, мало ли чего привидится в тумане.

Роль на корабле
В команде, где каждый второй — чокнутый головорез с нестабильной психикой, Берг — единственный островок абсолютной, гранитной адекватности. Он знает навигацию, баллистику пушек, устройство течений, слабые места всех портовых стражников и точную рыночную цену любой контрабанды от Жемчужного архипелага до ледяных фьордов.
Пока капитан генерирует хаос, цепляется крюком за вражеские ванты или превращается в птицу, чтобы улететь создавать дипломатический скандал с кракеном, Берг держит корабль на плаву.
Он единственный, кому позволено откусывать капитану голову. Буквально и фигурально. Когда его меркурий в козероге заводит команду в эпицентр тройного водоворота, Берг не тратит время на нотации. Он молча смотрит на Лиама своими черными провалами глаз. А потом уходит на мостик и одной командой спасает посудину от затопления.
Они давно перестали считать спасенные жизни. Счетчик заклинило где-то между третьим абордажем и тем случаем, когда капитан напился вдрызг, обернулся соколом, чтобы украсть  шлем адмирала объединенного флота, пока Берг отвлекал эскадру на другом конце залива. Теперь их связь измеряется количеством седых волос, которые они успели друг другу обеспечить.
Его фирменное «Я тебе голову откушу» звучит как угроза только для посторонних. Для команды это синоним фразы «Боги, за что мне эти идиоты, держитесь, сейчас разберемся».
За внешней скалой скрывается феноменальная преданность. Он действительно мог бы притопить капитана в ближайшей луже после очередной выходки, но никогда этого не сделает. Потому что кто еще будет прикрывать Лиама, пока он лезет в логово морского дьявола просто потому, что «там блестит».
Его кулак, показанный украдкой  — высшая форма одобрения. Это означает: «Идея самоубийственная, команда нас проклянет, через час мы будем висеть на реях, но план гениальный. Я в деле».
Боевой стиль
В человеческой форме Берг дерется грязно, экономно и очень быстро. Никакого благородного фехтования. Его тесак — продолжение руки, предназначенное не для красивых финтов, а для того, чтобы отсекать конечности и дробить ключицы. Но настоящее оружие Старпома — это полет. В облике ворона он становится идеальным разведчиком, диверсантом и убийцей. Он может выклевать глаза канонирам через пушечные порты, запутать снасти вражеского брига, создав иллюзию шквала, или обрушиться сверху на вражеского капитана, пробив череп клювом размером с кинжал. Команда давно привыкла к звукам борьбы на марсовой площадке — это просто Старпом ужинает забравшимся туда шпионом.
Их невербальный язык общения доведен до совершенства. Им не нужны слова. Один косой взгляд поверх голов орущей команды, едва заметный кивок в сторону шлюпки или взведенного пистолета — и маневр выполнен идеально.
Только капитану позволено называть его действия старыми имперскими ругательствами. И только Берг имеет право смотреть на капитана взглядом бесконечно уставшего родителя и спрашивать: «Что за херню ты опять вытворяешь?», заранее зная ответ.

Отношения с экипажем.
Для команды он — суровый, несгибаемый отец. Дисциплина на борту держится исключительно на страхе перед ним. Матросы знают: если Старпом начал молча вязать особый узел на веревке — значит, сегодня вечером кого-то будут учить вежливости, выбрасывая за борт на этой самой веревке. Боятся его до дрожи, но уважают абсолютно. Потому что в настоящем бою, когда летит картечь, Берг никогда не прячется за мачтой. Он принимает удар на себя, закрывая собой зазевавшихся юнг. И команда готова идти за ним куда угодно, даже зная, что иногда он ведет их прямиком в гнездо морских дьяволов ради спасения одного полоумного капитана.
Цитаты
• «Если ты сейчас обернешься вороной и улетишь, клянусь кишками Левиафана, я сам стану скопой, догоню тебя и буду долбить твою пустую башку клювом, пока мы не рухнем в океан. Мы опаздываем на три дня!»
• (Тихим голосом, удерживая капитана за грудки над открытой водой): «Еще одно слово про "свободу ветра", и твоя следующая линька пройдет на рее. Без перьев».
• (Матросу, спросившему, почему старпом спит на голых досках): «Перья сбиваются. Затылок чешется. Не мешай, я считаю узлы течения».
• «Меркурий в козероге... Это называется инстинктом самосохранения. Которого у тебя нет. В трюм. Живо. И принеси мне солонину, пока я не начал клевать судового врача».
Навыки и инвентарь
• Штурманское дело: Прокладывает курс вслепую, ориентируясь по звездам, чайкам и цвету воды.
• Ближний бой: Мастер боя на тесаках и кулачного боя. Предпочитает короткие, экономные движения.
• Тактика: Способен просчитать отходной путь на три шага вперед, даже когда капитан сжигает мосты позади.
• Инвентарь: Тяжелый абордажный тесак, свинцовый кастет, заламинированная карта опасных вод, кисет с отвратительно крепким табаком.

история Харольда

Мать Харальда звали Ингрид, и она была из тех женщин, на которых в деревнях показывают пальцем, а за спиной шепчут охранные молитвы. Не злая, нет. Просто слишком честная для человеческого племени. Она жила на самом краю Топей Шепчущих Теней, там, где торфяники вечно курятся сизым дымом, а земля под ногами дышит гнилью. Ингрид не знала сложных заклинаний или демонологии. Ее ведовство было плотным, осязаемым: оно пахло прелой корой, горьким медом, свежей кровью и железом скальпеля. К ней приходили тайком — снять лихорадку с ребенка, приворожить гулящего мужа или заговорить грыжу у свиньи. Платили кто чем мог: от серебряной пуговицы до первой капли молока от отелившейся коровы.
Отец явился к ней не как завоеватель, а как подранок. Огромный ворон со стальным отливом перьев рухнул прямо в ее огород, пробив крылом низкорослую яблоню. Одна его лапа была раздроблена медвежьим капканом, а бок пронизан арбалетным болтом с наконечником из холодного железа — единственным металлом, который по-настоящему калечит таких, как он.
Птица смотрела на нее человеческим глазом. В нем плескалась такая запредельная, холодная ярость пополам с обреченностью, что Ингрид, привыкшая видеть страх в глазах людей, шагнула вперед сама. Она не стала спрашивать, откуда взялся этот монстр. Ведуньи знают: если Бездна принесла тебе раненое чудо на порог, отказываться нельзя — заберет вдвое больше. Всю зиму она прятала его на чердаке своего покосившегося дома, вымачивая раны в отваре болотных трав и отпугивая вилами односельчан, пришедших жаловаться на украденную скотину. Превращаться в человека он начал только на третью неделю, когда жар спал настолько, что инстинкты позволили ослабить хватку. Процесс был омерзительным: хруст ломаемого птичьего каркаса, влажный звук сходящейся кожи и запах озона, какой бывает перед ударом молнии. Он оказался жилистым мужчиной лет сорока, с абсолютно седыми висками и лицом, иссеченным шрамами, которые не могла оставить ни одна плеть. Говорил он мало, но каждое его слово падало в тишину избы тяжело, как камень в глубокий колодец. Звали его просто — Берг. Камень.
Харальд родился в середине Великой Засухи, когда пересохли даже мертвые русла топей. Роды были тяжелыми. Смертная плоть женщины едва выдерживала напор древней крови отца, которая требовала разорвать околоплодный пузырь когтями еще в утробе. Мальчик вышел в мир молча, без крика. Его первым осознанным движением было не искать материнскую грудь, а попытаться встать на четвереньки, чтобы осмотреться. А первыми звуками, которые исторгла его гортань, стало низкое, вибрирующее карканье. Соседи говорили, что младенец проклят, и советовали Ингрид утопить сверток в ближайшем бочаге. Но ведунья лишь крепче прижимала сына к груди, чувствуя, как внутри него ворочается нечто темное, древнее и невероятно сильное.
Их дом стал границей двух миров. Внутри, у очага, царила мать. Там пахло сушеными травами, воском и человеческой жизнью. Там Харальд учился говорить слова, держать ложку и понимать боль других существ. Ингрид намеренно заземляла его, привязывала к земле пеньковой веревкой обыденности, боясь, что небо окончательно украдет ее дитя.
Снаружи правил отец. Он учил мальчика тому, чего не пишут в книгах: как читать ветер по наклону сухой травы, как падать с высоты трех локтей так, чтобы кости остались целы, как смотреть на солнце и не слепнуть, и почему настоящая сила никогда не кричит о себе. Отец видел в сыне инструмент, идеальный кинжал, выкованный из несочетаемых металлов. Он заставлял его часами сидеть неподвижно на жерди забора, сливаясь с пейзажем, пока птицы не начинали садиться ему на плечи. Учил перекидываться. Для Харальда это всегда было похоже на рвоту собственными костями — мучительный спазм, выворачивающий нутро наизнанку. Человеческая половина сопротивлялась, цеплялась ногтями за доски пола, захлебываясь криком, пока птица брала верх.
Жить между этими двумя полюсами было пыткой. Деревенские дети забрасывали его камнями, называя «выкормышем тьмы», потому что рядом было неуютно, замолкали собаки и ржали лошади. Взрослые обходили стороной. Харальд отвечал им той самой гранитной неподвижностью отца. Он перестал плакать годам к пяти. Слезы казались ему бессмысленной тратой соленой воды, которую можно приберечь для океана.
Конец их странному счастью положил самосуд. Кто-то из охотников нашел в лесу растерзанную тушу оленя — следы огромных когтей, медвежьих. Но подумали конечно на семью Ингрид. Ночью дом  подожгли сразу с четырех углов. Березовые веники вспыхнули мгновенно, смола трещала, плюясь искрами в черное небо.
Отец встретил толпу на пороге. Он успел убить троих — одного сломал о колено, второму вырвал горло голыми руками, прежде чем вилы прошили его насквозь. Холодное железо выжигало оборотническую суть; он умирал медленно, распадаясь прямо в пламени обратно в ворона, чьи крылья отчаянно били по лицам крестьян, разбрызгивая кровь и пепел.
Ингрид успела вытолкать десятилетнего сына через подполье. Последнее, что Харальд увидел сквозь щели в горящих половицах — лицо матери. На нем не было страха. Только бесконечная, вселенская усталость ведуньи, которая знает цену каждой сделки с судьбой.
Пламя сомкнулось над люком, отрезав его от мира людей. Жар лизнул пятки сквозь щели в досках, но Харальд не закричал. Внутри него больше не было места для крика — там ворочался тяжелый, первобытный ком перьев и злобы. Он помнил науку отца: человеческая плоть хрупка, она плавится и горит. Плоть птицы знает воздух.
Свод подпола затрещал. Сверху рухнула горящая балка, рассыпая сноп искр прямо перед лицом мальчика. Десятилетний ребенок зажмурился, втянул голову в плечи, и из его горла вырвался тот самый звук, который пугал деревенских собак — низкий, вибрирующий клекот. Это был не выбор. Выбор сделала сама кровь, вырываясь наружу через рваную дыру между лопатками.
Процесс уже не казался ему рвотой собственных костей. В огне это ощущалось как освобождение. Хруст птичьего каркаса стал музыкой по сравнению со скрежетом ломающихся перекрытий горящего дома. Боль сжалась в одну ослепительную точку, а затем взорвалась прохладой. Воздух ударил в расправленные маховые перья.
Он вышиб остатки прогнивших досок чердачного лаза молодым телом лесного ворона. Крыло еще саднило фантомной болью от отцовской раны — память о металле въелась в саму суть их рода.
Наверху царила геенна. Крыша провалилась внутрь, погребая под собой то, что осталось от очага матери, ее сушеных трав и воска. Толпа крестьян, опьяненная победой над огромным вороном-Бергом, бесновалась вокруг пожарища. Они тыкали в огонь обожженными шестами, пытаясь достать обуглившиеся останки «выкормыша тьмы». Кто-то победно потрясал вилами с куском черного мяса на зубьях.
Харальд сидел на самой верхушке уцелевшей ели, вцепившись когтями в горячую смолу. Его вороньи глаза видели мир иначе: не в красках, а в потоках жара и запахе паленого волоса. Он смотрел вниз, ища среди пляшущих теней лицо матери. Но видел лишь жадное пламя, пожирающее веники, и черные силуэты убийц.
Внутри человеческого мальчишки умер сегодня кто-то другой. Тот, кто мог бы держать ложку и понимать боль других существ. Остался только гранит. Холодный, мертвый камень, внутри которого зарождалась буря.
Первую атаку он совершил бездумно, подчиняясь чистому инстинкту гнездового хищника, защищающего разоренное дупло. Сложив крылья, он камнем рухнул вниз. Крестьянин, державший железные вилы, слишком поздно поднял голову. Удар пришелся точно в переносицу. Раздался влажный хруст, брызнула темная артериальная кровь. Тяжелое тело птицы сбило мужчину с ног, впечатав затылком в утоптанную землю.
Поднялся визг. Люди шарахнулись назад, роняя факелы. Оружие, которым они так гордились минуту назад, вдруг показалось жалким против крыльев, заслонивших звезды. Страх — великий уравнитель. Толпа, способная забить камнями одинокого ребенка, всегда бежит от того, что не помещается в их голове.
Они побежали к деревне, спотыкаясь о собственные тени. Харальд не преследовал их. Он тяжело опустился на остывающую золу прямо посреди пепелища. Птичья форма дрожала, отказываясь держаться. Мышцы сводило спазмом обратного превращения. Кожа натянулась, захрустели суставы, выворачиваясь обратно в человеческий облик
Мальчик упал на колени прямо в горячий пепел. НПо грязным щекам наконец потекли слезы, которых он не знал пять лет. Соленая вода обжигала сажу, но он этого не чувствовал.
— Мама, — прохрипел он, и слово вышло чужим, царапающим пересохшее горло.
Ответом ему был лишь треск оседающих бревен.
Из-под завала, рядом с выгоревшим дотла порогом, торчал кусок почерневшего дерева. А в нем — оплавленный, потерявший форму серебряный кругляш. Пуговица. Та самая, которой когда-то расплатились за снятие лихорадки с первенца кузнеца. Теперь она была похожа на застывшую слезу.
Харальд подошел, голыми руками разгребая дымящийся уголь. Пальцы тут же покрылись волдырями, но он не разжал их. Он выковырял пуговицу из золы и сжал ее в кулаке так, что серебро впилось в ладонь. Боль была настоящей. Человеческой. Напоминающей о том, кем он все еще оставался.
Пепелище не отпускало его еще три дня. Харальд сидел на обугленном корне ели, прижимая к груди оплавленную пуговицу, и пил дождевую воду из выбоин в камнях. Человеческая кожа горела от ожогов, но птичья память требовала холода и пустоты. Когда последние угли перестали дышать жаром, он ушел к Топям Шепчущих Теней — туда, где торфяники курятся сизым дымом, а земля под ногами дышит гнилью. Земля матери больше не принимала его; она пахла предательством соседей и остывшим железом вил.
Топи выплюнули его через месяц, истощенного, с навсегда изменившимся взглядом. В нем больше не было мальчишеской угловатости. Гранит отца окончательно вытеснил из него мягкость Ингрид. Он дошел до побережья Соленого Ущелья, ведомый единственным инстинктом: вода всегда течет вниз, прочь от выгоревших холмов, унося пепел в никуда.
Его подобрали контрабандисты. Им был нужен не матрос. Им нужны были глаза, способные разглядеть королевских таможенников сквозь штормовую взвесь, и руки, не знающие дрожи. А главное — им нужна была тень. Мальчик, который умел молчать так, что мертвые русла топей казались болтунами, идеально подошел для ночной высадки на патрулируемые берега. Его поставили палубным юнгой на «Черную вдову» — низкую хищную шхуну без флагов, чей киль помнил ил сотен чужих гаваней.
Море приняло его быстрее людей. Суша обманывала: там горизонт упирался в деревья или стены, создавая иллюзию конечного пути. Здесь же соленый ветер бил в лицо настоящей бесконечностью. Первую неделю его выворачивало желчью за борт при малейшей качке — смертная плоть бунтовала против чужой стихии. Но когда налетел настоящий шквал, ломающий мачты мелким суденышкам, палуба ушла из-под ног Харальда, и внутри него снова проснулся тот самый рвотный спазм трансформации. Только теперь кости хрустели иначе. Это было похоже на то, как если бы сама бездна попыталась вывернуть его наизнанку.
Он ожидал привычной боли растущего клюва и тяжести перьев. Вместо этого почувствовал, как легкие расправляются, впитывая ледяную влагу, а пальцы рук намертво сливаются с мокрым канатом, становясь частью корабельной снасти. Он не стал птицей. Он стал ветром. Впервые в жизни ему не нужно было цепляться когтями за ветки или балансировать на жерди забора. Океан сам держал его. Гранитное спокойствие отца столкнулось с первобытной яростью волн и нашло в ней ровню. Страх высоты сменился головокружением от бескрайней глубины под килем.
Капитан  — старый моряк, умевший читать по лицам глубже, чем лоции читают дно, — заметил это первым. Он видел, как мальчик спит во время шторма, свернувшись клубком между бочонками, пока бывалые матросы зеленеют у фальшборта. Видел, как его зрачки расширяются в абсолютной темноте трюма, ловя каждый скрип уставшего дерева. И однажды, когда они уходили от имперского фрегата, срезая путь по рифам Брошенного архипелага, капитан просто кивнул ему на штурвал.
— Держи ее ноздрями, вороний сын, — прохрипел он. — Чувствуй, куда она хочет плюнуть водой. Не руби волну, ластись к ней.
Харальд положил ладони на мокрое дерево. Корабль перестал быть для него грудой мертвого дуба под парусами. Он ощущал его как огромное, живое существо с гулко стучащим сердцем-машиной в глубине трюма. Каждое напряжение такелажа отзывалось в его лопатках фантомной болью отцовских крыльев. Он вел шхуну по памяти крови, считывая течение не по цвету воды, а по тому, как оно давило на невидимые перья его сутулой спины. Фрегат отстал, разбив себе брюхо о подводные зубы острова Скорбящей вдовы.
После той ночи место у штурвала стало его законным насестом. Команда перестала звать его «выкормышем». Для них он стал Вороном..
Годы меняли паруса над его головой. Дерево кораблей старело и рассыхалось, смола плакала на солнце, рвались паруса Харальд не менялся. Пепел материнского очага въелся в его душу так же глубоко, как холодное железо выжгло суть Берга. Он научился пить жгучий ром, не пьянея, делить добычу, глядя людям прямо в их бегающие глаза, и перерезать глотки тем, кто пытался оспорить его курс, с той же будничной отрешенностью, с какой мать снимала лихорадку с крестьянских детей. Серебряная пуговица Ингрид висела у него на шее на пеньковом шнурке. Она стерлась до состояния гладкого речного голыша, потеряв всякий цвет, но он все равно сжимал ее в кулаке перед каждым абордажем. Боль впивалась в ладонь, напоминая, кем он все еще оставался — мальчиком, которого оттолкнули от порога горящего дома.
Суша стала для него лишь чередой грязных портовых кабаков, воняющих протухшей рыбой, дешевым табаком и страхом. Там люди суетились, строили козни и копили хлам, привязываясь к вещам, которые сгорают за один удар сердца. Истинная жизнь начиналась только после отдачи швартовых. Как только берег скрывался в тумане, а шпиль последнего маяка тонул в серой взвеси, плечи Харальда сами собой разворачивались. Кожа на спине натягивалась, вспоминая рваную дыру между лопатками. Морская соль лечила старые ожоги лучше любых отваров ведуний.
В море не показывали пальцем. Море само было Бездной, которая принесла его отцу расколотую лапу и арбалетный болт из холодного железа. Оно не боялось тьмы, потому что состояло из нее на две трети. И Харальд правил этой тьмой. Он стоял на качающейся палубе, подставляя лицо ледяному ветру, и чувствовал, как внизу, под дубовым днищем, ворочается нечто древнее, темное и невероятно сильное — такое же, как то, что дремало в нем самом. Мать дала ему имя и человеческую боль. Отец дал ему крылья и гранит. Но только океан дал ему дом, в котором этот камень наконец-то перестал резать изнутри собственную плоть...

А потом случился тот шторм.
«Левиафан» не кричал перед смертью. Старые корабли уходят под воду молча, экономя остатки достоинства для пучины.
Тройной удар о скалы Брошенного архипелага вырвал кильсон из брюха китобоя. Олафа и ван Дорена сразу же слизнуло волной вместе с куском юта — капитан даже не успел нашарить свой кинжал. Для Харальда время растянулось в тягучую, пропитанную солью смолу. Он стоял у штурвала до последнего, чувствуя, как умирает послушный ему дуб, но человеческие ноги подвели. Дерево оказалось честнее плоти: оно держало курс до самого конца. Очередная стена черной воды смыла его с палубы, впечатав спиной в лопнувший трос.
Удар выбил из легких весь воздух. Холод океана сомкнулся над головой, гася звезды. В легкие хлынула ледяная смерть. Человеческое тело уже начало тяжелеть, покорно готовясь стать частью ила на дне, когда внутри проснулась та самая рваная дыра между лопатками. Выбор сделала сама кровь. Боль трансформации всегда была похожа на выворачивание нутра, но сейчас она ощущалась как спасение. Кожа натянулась, захрустели суставы, выламываясь из суставов. Горло разорвалось беззвучным криком, который поглотила вода, выплеснувшись наружу черными маховыми перьями.
Ворон пробил поверхность моря, разбивая собственным телом пенный гребень волны. Шторм принял птицу с ревом голодного зверя. Это был не просто ветер — это была исполинская ладонь, игравшая обломками мачт и телами матросов, словно щепками. Дождь бил горизонтально, вбивая стальные иглы в оперение.
Харальд попытался поймать восходящий поток, чтобы вырваться из этой мясорубки, набрать высоту над вершинами черных скал. Но «Левиафан» уходил на дно не по частям. Огромная бизань-мачта, переломленная пополам, рухнула в кипящую воду прямо перед ним. Тяжелый парус, напитанный водой, превратился в каменную стену. Удар полотнищем подбросил ворона вверх, оглушив, а затем невидимая сила дернула вниз.
Его поймали снасти. Обрывок грота-штага — толстого плетеного каната, летящего в хаосе обломков — захлестнул крыло. Узел затянулся намертво, сработав как стальной капкан отца и ворон остался висеть.
Шторм играл им дальше. Канат то натягивался струной, едва не выдирая сустав крыла из плечевой сумки, то давал слабину, позволяя телу безвольно повиснуть.
Лед сковал мышцы. Сознание мерцало, проваливаясь в спасительное забытье. Гранитное спокойствие отца столкнулось с первобытным ужасом бездны. Внутри больше не было места для человеческой памяти — ни для лица Ингрид, ни для оплавленной пуговицы, оставшейся в золе. Остался только древний инстинкт гнездового хищника, запертого в клетке из чужой пеньки.
Он перестал бороться со стихией. Перестал пытаться взлететь или перекинуться. Вместо этого ворон сделал единственное, что умел делать гранит против молотка — он застыл...

Планы на игру, пожелания по сюжетам и игровые табу

• Куда хотите вести персонажа, какие отыгрыши в приоритете, к каким сюжетным веткам хотели бы присоединиться
• Какие темы категорически не играете
Люблю приключения, мистические приключения и приключения смертельно-опасные. Поиски артефактов, погони и преследования.
Играю все.

Что делать с вашим персонажем в случае ухода с проекта
Персонажа передать другому игроку.

Пример поста

Ночь я провел в гостинице, носившей гордое имя «Доблесть Гаспадо». Из всей заявленной доблести здесь уцелел лишь хозяин — монументальный ибериец с багровой физиономией уроженца винных погребов. Его луженая глотка исторгала звуки, от которых жалобно дребезжали мутные склянки на полках, а объемистое пивное брюхо нависало над засаленными штанами подобно штормовому бую.
Мне хватило одного взгляда на эту колышущуюся гору плоти, чтобы почувствовать: дурная кровь бьет ему в темя набатом. Она гудит там, как вино в старой бочке, готовая истончить стенки сосудов до состояния пергамента и разорвать толстый череп изнутри. Месяц, другой — и рванет, забрызгав прокисшим элем его же собственную стойку. Диету бы ему из пресной воды и репы, пару целебных декоктов для разжижения черной желчи да своевременное кровопускание… Я оборвал себя, зная цену таким мыслям. Этот бывший боцман, скопивший медяков на собственное заведение, скажет мне ровно то, что говорит любому умнику: «Засохни, аккерийская селедка! Не для того я двадцать лет потел под тропическим солнцем, играя в догонялки со смертью, морским дьяволом и королевскими таможенниками, чтобы на старости лет давиться пареной репой!»
Поэтому я не стал лечить мертвеца при жизни. Молча отсчитал серебро за комнату и завтрак, уточнил дорогу к порту и поднялся наверх. Свеча выхватывала из полумрака довольно приличную кровать — сухую, без единого насекомого, застеленную бельем цвета слоновой кости. Для этого квартала такая чистота была настоящим чудом.
Прежде чем погасить огонек, я опустился на колени перед своим врачебным сундуком. Дубовая крышка отозвалась глухим вздохом. Профессия хирурга требует педантичности гробовщика. Мы слишком хорошо знаем, сколько стоит секунда промедления, когда человек уже кричит ремнями к столу.
— Нож операционный большой, обоюдоострый, сталь дамасская, рукоять черного граба, — монотонно повторял я, перебирая холодный металл. Инструменты пахли спиртом, озоном после грозы и едва уловимым железистым душком старых ран. — Нож малый, для деликатных тканей. Пила ампутационная, лучковая, зубья разведены верно. Коловорот костесверлильный… Тиски головные Бруннера, слава Создателю, смазаны, винт идет плавно. Щипцы пулевые Неймана, экстрактор осколков…
Не секрет, что долгие столетия нас, людей ланцета и пилы, не считали врачами. Светила медицины, пропитанные насквозь гуморами Аристотеля и Галена, смотрели на нас свысока. Мы были где-то на уровне бродячих брадобреев. Постричь бороду, побрить щеки, вырвать сгнивший зуб или вскрыть фурункул — вот наш удел. Вправить вывихнутый палец считалось верхом мастерства. При этом лишь знания таких, как мы, адептов грубой анатомии, основанные на реальном устройстве человеческого тела, могли по-настоящему спасать жизни. Но университетские мужи отказывались верить глазам своим. Они ставили бесполезные уксусные припарки к конечностям, черным от газовой гангрены, и продолжали пускать кровь несчастным, корчившимся от камней в почках, доводя их до полного истощения.
Лишь теперь, в нашем просвещенном веке, когда императорский указ уравнял медицинский факультет с академией хирургии, все изменилось. Благородная наука о ранах вышла наконец из тени конюшен и цирюлен.
— Трепанатор черепной, коронка с тремя шестернями. Резец кожнолоскутной для формирования аккуратных клапанов. Набор игл карельской стали с кетгутом и шелком. Скребок гангренный, серповой. Спатула большая фарфоровая для мазей. Зонды, катетеры серебряные, расширители ректальные (последний подарок от благодарного ромелийского купца, страдавшего запорами)…
Все должно быть на месте. Каждый паз, каждая петля кожи знали свое место. Порядок в сундуке — это единственный способ сохранить рассудок посреди океана. Где я буду искать клистирную трубку среди соленых волн? Разве что вырежу из шкуры зазевавшегося левиафана, коими, как шепчутся моряки, кишат воды за пределами цивилизованного мира, где карты заканчиваются рисунками морских змеев.
Я развязал холщовые мешочки. Корень валерианы, опийная камедь, толченая кора хинного дерева, едкие соли, пилюли собственного изобретения против цинги и сушеная шпанская мушка — последняя исключительно для наружного применения при стимуляции омертвевших нервов. Все было в идеальном состоянии, пересыпанное сухим мхом и переложенное вощеной бумагой.
И отдельно, в бархатном чехле, хранился главный артефакт моей семьи — фамильный ланцет. Узкое, хищное лезвие из метеоритного железа, переходящее в рукоять из пожелтевшей слоновой кости. Он принадлежал самому первому Блэру, ступившему на эти земли. По кабацким легендам, именно этим клинком мой предок подарил бессмертие императору, вырезав из него гниль времени. Легенды лгут, но сталь действительно режет плоть так чисто, словно проходит сквозь масло.
Я защелкнул замки сундука с чувством выполненного долга перед наукой и собственной жизнью. За окном еще долго шумел, хохотал, пел пьяные гимны Непотопляемому Флоту, причитал над проигранными деньгами и сквернословил ночной Гаспадо. Под эту густую, пропахшую табаком и отчаянием колыбельную я провалился в сон без сновидений.

───

Утром, после завтрака, состоявшего из крепкого кофе и хлеба с прогорклым маслом, я прицепил к поясу шпагу — тонкий эспадрон, скорее дань статусу, чем оружие, — перекинул через плечо широкую лямку врачебного ящика и шагнул за порог.
Несмотря на рассветную рань, Гаспадо уже бурлил, переваривая сам себя. Город-котел кипел смолой и человеческими пороками. Мне приходилось лавировать между торговками рыбой, размахивающими скользкими тушами прямо перед лицом; жестянщиками, чей перестук напоминал лихорадочный пульс; матросами, только что спустившимися с трапа или, наоборот, спешащими на корабль с опухшими от вчерашнего лицами. Между нищими, выставляющими напоказ свои язвы, словно дорогие ткани, и благородными фетирцами, которые выползали из широко распахнутых дверей шикарного борделя напротив, поправляя кружевные манжеты. Ярко раскрашенные шлюхи лениво зазывали клиентов, дымя папиросами, а мимо них целеустремленно вышагивали серьезные ромелийцы в добротных бобровых шубах и меховых шапках, презирающие местный климат. Плотники стучали, воришки всех мастей срезали кошельки, карманники работали локтями…
Запахи обрушивались волнами как прибой. Дешевых цветочных духов вперемешку с рисовой пудрой аристократок. Удушливая сладость тухлой рыбы с причалов спорила с терпкостью восточных специй. Кислый дух немытых тел смешивался с ароматом свежего горячего хлеба из булочной, металлическим привкусом оружейной смазки, сосновой смолой дегтя, древесной пылью верфей и тяжелым зловонием гниющей плоти из ближайшей канавы. А потом неожиданно, разрывая эту тошнотворную симфонию, налетала чистая нота — свежий морской ветер. Он прилетал с залива, бил по лицу крупной солью и запахом йода, обещая свободу и очищение.
Иногда мой дар… или родовое проклятие, доставшееся всем лекарям Блэр, обострялось до такой степени, что мостовая превращалась в коридоры столичной лечебницы. Я шел, натыкаясь на больных. На каждом прохожем проступало пятно недуга: зеленоватая плесень чахотки на легких вон того писаря, сизая гниль сифилиса на скулах грузчика, желтый оттенок желтухи на глазах старухи. Их болезни липли ко мне, вызывая фантомный зуд в собственных ладонях. Однако сегодня был хороший день. Воздух стоял прозрачный, сырой, промытый ночным дождем, и я почти ничего не чувствовал, кроме обычной городской усталости.
Узкая улица, круто спускающаяся с холма и застроенная сплошной стеной из таверн, гостевых домов, мастерских и бесконечных пакгаузов, наконец выплюнула меня к морю.
Целый лес мачт вырос передо мной, пронзая низкое серое небо. Десятки пришвартованных кораблей казались стадом исполинских морских животных, выползших на берег отдохнуть. Неповоротливые тяжелые торговые суда-баулы сидели глубоко в воде, хищные военные каракки ощетинились баллистами, легкие стремительные клиперы дрожали от нетерпения, уставшие от дальних странствий, но жадно ловящие перемену ветра, готовые вновь устремиться в открытый океан.
Думал ли я, мальчишка из хорошей фамилии, играя в саду с Мариэттой де Фонте в пиратов и спрятанные сокровища, что однажды пойду с ней в море по-настоящему? Что ее смех будет тонуть в реве шторма?
А вот и тот корабль, на котором, если небеса будут милостивы, найдется место для корабельного хирурга Себастьяна Блэра. Моего беглого иберийского вполне хватило, чтобы разобрать облупившуюся позолоту на корме: «Счастливая доставка». Небольшой двухмачтовый бриг. На фоне соседнего имперского галеона он выглядел юрким щенком рядом с матерым медведем, но именно это мне в нем и понравилось. Даже мне, человеку сухопутному, чьи познания в навигации ограничивались картой звездного неба, было видно: судно маневренное, быстрое, с обманчиво изящным, но хищным силуэтом и внушительными кулевринами по бортам, выглядывающими из открытых портов.
Во всю шла погрузка. Слышался скрип талей, ругань боцманов и гулкий удар тяжелых бочек о палубу. А вот и капитан.
Иберийцы делятся на два типа, и оба они смертельно опасны. Массивные, шумные, жизнелюбивые здоровяки, пьющие вино ведрами и смеющиеся в лицо смерти. И холодные, стремительные эстельядоры — аристократы, острые и смертоносные, как клинок толедской рапиры. Несгибаемые, волевые, гордые до последней капли крови. Именно таким выглядел дон Фернандо Гарсиес де Тьерра. Он стоял опершись о фальшборт, наблюдая за погрузкой. Аристократический профиль, оттененный черными перьями шляпы, напоминал чеканное лицо старинной монеты времен Реконкисты. Взгляд — пристальный, оценивающий и абсолютно ледяной. Опасный человек, чья вежливость измеряется длиной твоего клинка. Но при этом честный с теми, кто честен с ним. Такое у меня сложилось первое впечатление, пока я пересекал сходни, стараясь не смотреть вниз, в маслянистую воду порта.
— Сеньор де Тьерра, — произнес я, когда он перевел свой взгляд с тюков хлопка на мою скромную персону. Я сдержанно поклонился, вложив в этот поклон уважение к капитану сурового корабля, но ни на дюйм не принижая достоинства врача. — Себастьян Блэр. До меня дошли сведения, что провидение лишило вашу команду доктора. Хочу предложить вам и вашим людям свою помощь дипломированного хирурга Королевской академии.
Капитан медленно смерил взглядом сначала мой потертый дорожный плащ, затем тяжелый хирургический сундук, и, наконец, остановил глаза на эфесе моей шпаги. Долгая, звенящая тишина повисла над палубой, нарушаемая лишь криками чаек. Наконец уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, которая ничуть не согрела льда в его глазах.
— Хирург, значит, — протянул он, растягивая гласные с характерным южным акцентом. — На моем «Щегле» последнюю неделю лечит ром. Весьма посредственный лекарь, скажу я вам, хотя бутылку открывает виртуозно. Вчера он попытался вправить перелом молодому канониру, используя вместо лубка пустые бутылки. Юноша теперь молится Морскому Дьяволу, чтобы ногу просто отрезали. Вы вовремя, сеньор Блэр. Поднимайтесь на борт. Только предупреждаю сразу: если мои люди начнут падать за борт от вашей бледности во время первого же шторма, акулам придется выбирать между коком и доктором.