СЕБАСТЬЯН ВЕРНЕЙ | SEBASTIAN VERNEUIL
судовой врач

Savchenko Evgenij

32 | человек | Рионна

••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Образ персонажа
Детство и юность (552–572)
Себастьян родился в Рионне, в семье потомственных врачей, вполне обеспеченной. Отец, бывший полевым хирургом у одного из номархов, прошел несколько междоусобных “сестринских” войн, и, считая свой долг перед родиной и работодателем, выполненным, вернулся обосновался в Айя Венте, где скоро обеспечил себе вполне приличную практику и женился на дочери своего коллеги. В магии он счел нужным изучить тот минимум кровезатворяющих и обезболивающих практик, какой счел нужным, полагаясь больше на свою твердую руку. А вот супруга его, мать Себастьяна, повитуха и травница, была чародейкой посильнее, ко всему знала еще все травы побережья и умела облегчать родовые муки одной лишь улыбкой и веселым щебетом. Так что родись у пары девочка, непременно пойти ей по материнским стопам, но мужчины родовспоможением обычно не занимались. Так что Себастьяну назначено было стать преемником отца.
Себастьян рос смышленым, впитывал знания как губка. К семнадцати годам он уже ассистировал отцу в операциях, а к двадцати уже стал довольно известен, особенно пригожего юношу привечали дамы, он стал вхож в многие дома высокие дома, судьба, казалось, благоволила…
В 572 году его арестовали. За что? Неважно. Скажем так, дело было достаточно позорным, но шума не случилось - слишком уж громкие имена тогда прозвучали бы зале суда. Его осудили и приговорили к галерам. Пожизненно. Собственно, это было бы ненадолго: голод, плеть погонщика или какая-нибудь хворь должны были прикончить непривычного к лишениям юношу в какие-нибудь полгода. Если раньше галера, конечно, он не утонул бы вместе со своей тюрьмой.

Путь на Восток (572–574)
Но судьба, казалось, решила предоставить своему любимцу второй шанс. Оглядываясь назад, Себастьян предпочел бы все же утонуть или умереть голода. Потому рионнская галера попала в руки пиратов. Каторжником Себастьян быть перестал - он стал рабом. Два года Себастьяна перепродавали с корабля на корабль, везя куда-то, наверное туда, куда попадают все души грешников, в адские кущи. Условия были ужасными: сырой трюм, гнилая вода, болезни, побои. Ремесло в какой-то момент извлекло юношу из трюма, он стал помощником судового врача, что обеспечивало ему матросский паек, но не избавило от насилия и унижений. Во время одного из штормов вспыхнул бунт рабов, и Себастьян получил страшный удар по лицу — то ли обломком мачты, то ли чьим-то сапогом. Скорее всего, и тем, и другим. Лицо было раздроблено: скула, челюсть, нос — все превратилось в кровавую маску. К моменту прибытия в порт Страны Тростника он был уже практически мертв: рана загноилась, начался сепсис, он бредил в горячке.

Плен у Масамунэ (574–583)
Инвентаризируя свое имущество, его хозяин уже собирался приказать прикончить ни на что не годного раба, но, как ни странно, даже на такой порченый товар нашелся купец. На невольничьем рынке его, искалеченного и полумертвого, купил за бесценок придворный врач правителя уезда — Масамунэ. Это был человек, помешанный на анатомии и хирургии, который искал подопытный материал для своих экспериментов. Себастьян был идеальной жертвой: чужак, который умрет в любом случае - не жалко рискнуть, а жестокие травмы бросали вызов умению врача. Масамунэ не спрашивал согласия, умирающий иноземец был его имуществом. Он начал «пересобирать» Себастьяна. Сначала остановил заражение, вычистил гной, зашил рваные раны. Затем заново переломал неправильно сросшиеся кости лица - без наркоза, лишь с отваром опия, который лишь притуплял агонию. Используя золотые пластины и шелковые нити, он буквально «вылепил» новое лицо, идеальное по форме, но совершенно не похожее на прежнее.

Операции длились месяцы. Себастьян был привязан к операционному столу, его лицо постоянно было в бинтах, он питался жидкой пищей через трубочку.
Но он выжил.
Когда повязки сняли, Масамунэ дал ему зеркало. Себастьян увидел не себя — красивого, но совершенно незнакомого человека.
Это лицо было произведением искусства. И проклятием.
Масамунэ был в восторге. Он записал все в свой трактат и стал использовать Себастьяна как ассистента и ученика, одновременно держа его в статусе раба. Так начались долгие годы обучения: Себастьян изучал тонкости местной медицины, ее магию, яды, благовония, сложные операции, иглоукалывание и прижигания. Он стал правой рукой Масамунэ и его лучшей «работой».
Пожалуй, врач проникнулся к своему ученику почти отцовской любовью - впрочем, разве этот мальчик со странными серыми глазами и правда не был его сыном, если не чресел, то рук? С годами Масамунэ все чаще заговаривал о том, чтобы изменить социальный статус Яна (это имя звучало почти привычно, напоминая по звучанию имя одного из божественных слуг смерти), внеся его в списки свободных людей, а после и вовсе провести ритуал усыновления. Но разговоры оказались всего лишь разговорами.
В 583 году, когда в порт вошел корабль с запада, Масамунэ продал Себастьяна капитану этого судна.
Просто продал.
И снова - за пару медяков.

Он - целитель. Вернее, сначала - врач, потом - целитель (сказывается школа отца).
Способен сращивать кости, останавливать внутренние кровотечения, лечить болезни внутренних органов, восстанавливать от язв и повреждений кожу и мышцы. Использует магию для диагностики: «чувствует» сломанные кости, воспаления, опухоли, но в операциях полагается скорее на твердость руки и здравый смысл.
Так и не восстановившись после своего путешествия на восток, не способен на большие затраты сил, часто после операции лишаясь чувств на несколько часов.
Внешне — спокоен, холоден, немногословен. Его лицо часто кажется бесстрастным, но это следствие операции: мимика не всегда подчиняется ему, и он давно научился контролировать даже малейшие движения.
Внутренне — кипит буря. Он не простил никого, но давно привык скрывать эмоции. Доверие его заслужить почти невозможно, но если он признает необходимость вступать в союзы ради выживания, и, при порядочности другого, будет верен до конца.
На работе — педантичен, точен. Он сам больше не боится боли и бывает жесток с пациентами.

Дополнительная информация

Носит в правой брови крохотный сапфир-серьгу, едва заметную синюю искру. Это не просто украшение: в Рионне зачастую такой камень вдевают в бровь при рождении, как знак того, что ребенок отмечен звездами. Для Себастьяна это последнее, что связывает его с родиной и семьей. Он никогда не пытался снять его сам, хотя в плену его не раз хотели вырезать, но камешек такой крохотный, что не стоил того, чтобы его отнимать.
Его лицо не его в полном смысле слова: идеальные, почти скульптурные черты, прямой нос, высокие скулы, чуть асимметричные от того, что когда-то кости были раздроблены и собраны заново. Кожа на лице имеет едва заметные шрамы по краям скул и под челюстью — следы операции. Из-за этой идеальности лицо кажется немного неестественным, кукольным, особенно когда Себастьян улыбается — улыбка выходит не совсем живой, слишком симметричной. Сапфир в брови — единственное, что осталось от его прежнего лица.

Планы игру, пожелания по сюжетам и игровые табу

• будем считать, что это еще одна вариации на тему графа Монте-Кристо. Преданный друзьями и любимыми я возвращаюсь, чтобы отомстить. И попутно закрыть все гештальты.
• всеяден

Что делать с вашим персонажем в случае ухода с проекта

• заберу с собой

Пример поста

Гости — не гость, а именно гости — явились, когда тени еще росли, опровергая слухи, что день не то время, когда их можно видеть.
В какой-то момент воцарилась глубокая, жутковатая тишина: даже ветер перестал трогать ветви деревьев, замолкли птица, точно перед грозой. Хотя, какая гроза — небо оставалось чистым, и солнце светило вроде бы по-прежнему...
...сначала пропел где-то далеко рог, на диво звонко и весело. Но веселья хватило ненадолго — и вот рог уже зазвучал иначе, сотрясая кроны разом воем и стоном, поднимая лесные твари с насиженных мест...
...туман выплеснулся из леса тягучим густым потоком. Он липко захлестывал розоватые стволы сосен — и по ним расползались пятна ржавчины, точно подсыхала сочащаяся сквозь кору кровь. Туман струйками растекался по траве — и трава темнела, щетинилась иглами черного стекла.
Кавалькада вырвалась из леса легким галопом, стук копыт гас в тумане, но шипастые подковы втаптывали тяжелое эхо в опавшую листву, месили ее в грязь, тут же подергивающуюся ледяной коркой.
Лошади шли по грудь в тумане, и плоть их казалась прозрачнее тумана, кости сквозили под тонкой кожей, гривы струились языками пламени, а из ноздрей вырывались струйки пара. Белые гончие, с горящими алым глазами и окровавленными пастями, беззвучно неслись галопом рядом с всадниками, почти сливаясь с туманом. Немы были и всадники — закованные в латы, отделанные алым лаком и потемневшей гравировкой, закутанные в мех и бархат, опустившие на лицо капюшоны тяжелых плащей, забрызганных сухим серебром изморози.

Кавалькада в полном молчании замерла на краю открытого пространства, повинуясь небрежному жесту всадника, ехавшего во главе. Лошади нервно приплясывали на месте, вдавливая в схваченную холодом землю осыпавшуюся хвою и крошащуюся траву. Гончие, поскуливая, ластились к хозяевам, но те не обращали на них внимания, выпрямившись в седлах и замерев в молчании. Не позванивала сбруя, не гремело оружие. Лишь скрипнула тетива нескольких арбалетов, взведеннных в седлах.

Предводитель кавалькады двинулся вперед, в спину ему снова протрубил рог, на этот раз низким, утробным рыком, от которого, жалобно звякнув, пошли трещинами цветные стекла придверного фонаря.
Всадник натянул поводья, лишь когда копыта его огромного жеребца едва ли не коснулись похороненных под бархатистым мхом ступеней, уходивших к двери.
Рука в черной перчатке поднялась откинуть зеркальное, без прорезей забрало рогатого шлема, увенчанного шипами черной короны.
Не всякий взглянувший на лицо под забралом рискнул бы повторить это, не потому, что лицо Короля Охоты было уродливым или злобным. Напротив, трудно было бы вообразить себе лицо прекраснее, его не портил даже шрам, рассекавший щеку от левого виска. Но красота эта внушала скорее ужас, чем восхищение. Особенно взгляд — одна радужка цвета золотой кедровой смолы, другая — мертвой бирюзы, ледяной и ласковый одновременно.
— Я, Гвин ап Нуд, приветствую тебя, лорд Эохайд, — голос Короля был безмятежным, бархатистым, но от самого его звука начинали ныть кости и шевелиться волосы, заставляя слушающего испытывать одновременно ужас и удовольствие, — прояви учтивость, выйди к гостю. Пара вопросов, пара ответов — и мы расстанемся довольные друг другом. Разумеется, если ответы твои будут правдивы.