Рэналф Маг Надэт родился в Доме Скатах — одном из старейших воинских родов Зимнего Двора, чья кровь восходит к легендарной воительнице, обучившей самого Кухулина. Времена его юности были смутными: Короли и Королевы Аэс Сидхе ещё грызлись за власть, Дворы перекраивались, а Дикая Охота была не столько армией, сколько волчьей стаей, закалённой в бесконечных стычках. Рэналф прошёл все круги этого ада — был воином, диверсантом, телохранителем принцев, шпионом и палачом. К началу XIX века он был уже легендой Дома Скатах — живым воплощением рыцарства. Его уважали даже враги, а Королева Ночи доверяла ему самые сложные и деликатные поручения..
Именно ему отдавали на обучение лучших молодых сидхе, и он разработал собственную методику тренировок, сочетавшую магию ремесла, клинковый бой и искусство выживания в Изнанке. Одной из последних его учениц стала юная Эйтне (Эйна) Гленавен — рыжеволосая девочка с ремеслом природы, не похожая на типичного Зимнего воина. Рэналф видел в ней огромный потенциал и одновременно — уязвимость, которую хотел защитить. Он наложил на неё первый гейс: «Не охотиться и не причинять вреда зверям и птицам» — чтобы уберечь её дар от ожесточения, а её саму — от пути бездумного убийцы, каким когда-то был он сам.

В 1930-х годах Двор начал осторожное сближение с магами, и Рэналфу поручили курировать молодого артефактора из Ковена «Кузнецы Тайн» — Джулиана Эштона. Скептически относившийся к людям, Рэналф неожиданно для себя проникся к этому мальчишке уважением: тот был умён, бесстрашен и искренне предан своему делу. А ещё он был влюблён в Эйну — ученицу, которую Рэналф берёг как дочь. Он видел это и молчал. Видел, что Эйна впервые за долгое время стала по-настоящему счастлива.

В разгар Второй Мировой войны Джулиан Эштон и Рэналф получили совместное задание: найти и нейтрализовать нацистский оккультный артефакт в оккупированной Франции. Эйна просила отправить её с ними — оба отказали. Что произошло дальше, не знает никто, кроме самого Рэналфа. Артефакт оказался ловушкой. Джулиан погиб при взрыве, закрыв собой сидхе. Рэналф выжил — и, как установило следствие, в последний момент перед взрывом атаковал вражеского мага, нарушив древний воинский гейс «Не лишать жизни без приказа Королевы». Был ли этот удар причиной взрыва? Был ли он актом отчаяния, рефлексом или сознательным выбором? Рэналф не отрицал обвинений, но и не объяснял их. Возможно, он и сам не знает правды — столетия саморазрушения стёрли грань между памятью и кошмаром.

Суд Двора был скорым. Королева Ночи признала его виновным в нарушении гейса, повлекшем гибель союзника. Казнить легендарного воина она не стала — то ли из уважения к былым заслугам, то ли из холодного расчёта. Вместо этого его изгнали: лишили имени Дома Скатах, права носить цвета Двора и отправили в Новый Свет с формулировкой «с глаз долой, от сердца вон». Рэналф не спорил. Он принял приговор с тем же каменным спокойствием, с каким когда-то учил Эйну держать удар.

Америка встретила изгнанника равнодушно. Таборы знали, кто он, но держались настороженно. Он не искал ни дома, ни службы — он искал забвения. Два десятилетия после войны превратились в сплошной туман из наркотиков, дешёвого алкоголя и случайных ночлегов. Он переходил из штата в штат, пробуя всё, что могло заглушить память: опиум, морфий, ЛСД, мескалин. В 1960-х он оказался в Калифорнии, на волне «свободной любви», и его занесло в несколько сект, включая ту, что называла себя «Семьёй». Рэндалл не стал их лидером, не стал и жертвой — он просто был рядом, наблюдая, как харизма безумцев превращает людей в стадо. Этот опыт оставил в нём глубокий, циничный интерес к тёмной стороне человеческой души. Тогда же, в конце 60-х, его впервые попыталась вытащить из этого болота Эйна — уже не ученица, но ещё не эмиссар. Она нашла его в одном из притонов Сан-Франциско, говорила, что он нужен Двору, что ещё можно всё исправить. Он отказался. Она не послушалась и продолжала искать его раз в несколько лет.

Что именно привело его в Лили-Дейл в середине 1980-х, не знает никто. Возможно, близость к точке силы, с которой он работал столетия назад. Возможно, Полог Доверия, позволяющий не прятать истинное отражение. Возможно, просто усталость. Он снял заброшенную рыбацкую хижину на дальнем берегу озера, у самой Чёрной Заводи, и стал местной страшилкой — бродягой, который говорит загадками, предсказывает беду и никогда не ошибается. Его предсказания сбываются ровно настолько, чтобы к нему продолжали ходить за советами — и чтобы никто не мог доказать его причастность к тому, что эти советы иногда ведут к катастрофе. Он — часть городского фольклора, тёмный оракул, отшельник с мрачным смехом и взглядом, который видит больше, чем хотелось бы. Зимой его можно встретить у Чёрной Заводи — он стоит там часами, глядя в непроглядную воду. Летом — на скамейке у Озёрного Павильона, где он играет сам с собой в шахматы и всегда выигрывает. Раз в месяц захаживает в «Сангрия Санктум», где Леди Вайолет терпит его за молчаливость и странные, но ценные безделушки, которыми он расплачивается. И только одна женщина продолжает приходить к его порогу не за советом, а с надеждой — его бывшая ученица, Анна-Луиза Хейс. Каждый раз он встречает её язвительно, каждый раз отказывается от помощи, и каждый раз, когда она уходит, смотрит ей вслед так, как смотрят на то единственное, ради чего ещё можно просыпаться по утрам.

Рэндалл Флэгг сидит на корточках у потухшего костра и смотрит, как солнце садится за горы. Огромное, багровое, похожим на нарыв. В таких пустынях, говорят индейцы, боги прячут свои лица. Но сейчас тут нет никого, только он, только пыль, жажда и голоса в голове, которые становятся громче, когда нечем их залить.

Он уже три дня не принимал ЛСД. Не от силы воли — просто кончилось. Карманы пусты, в палатке — ни крошки. Секта, к которой он прибился две недели назад, ушла на восток, в сторону Невады. Лидер, человек с глазами-льдинками по имени Сэмюэль, сказал, что Рэндалл «недостаточно чист» для Большого Восхождения. Слишком много тьмы в ауре. Рэндалл тогда рассмеялся. Сэмюэль не оценил.
— Ты смеёшься над Откровением? — спросил он, и его последователи замерли, как стая, почуявшая запах крови.
— Нет, — ответил Рэндалл, поднимаясь. — Я смеюсь над тем, что ты думаешь, будто твоя маленькая секта — это что-то особенное. Я видел настоящие культы. Ты — дилетант.
Он ушёл до того, как они решили его побить. Ушёл не потому, что боялся — бояться он разучился ещё в прошлом веке. Просто не хотел пачкать руки. Хотя руки и так были грязными.

Он подбрасывает на ладони камешек — гладкий, обточенный ветром, — и запускает его в пустоту. Камешек летит метров тридцать и с сухим стуком ударяется в ствол мёртвого дерева.

Он давно перестал считать секты. Сначала были «Искатели Истины» — группа хиппи, которые верили, что ЛСД открывает порталы в другие измерения. Рэндаллу это показалось забавным. Он остался с ними на месяц, принимал всё, что давали, и смотрел, как они танцуют вокруг костра, пытаясь поймать «послание от Анунака». Посланий не было. Были только галлюцинации и рвота.

Потом была «Семья».
«Лето любви» давно кончилось, но эхо ещё гуляло по улицам, цепляясь за разноцветные витрины, за босиком шлёпающих по асфальту хиппи, за плакаты, призывающие делать любовь, а не войну. В «Семье» было семьдесят человек. Или восемьдесят. Рэндалл перестал считать после того, как они убили первого. Мужчину с испуганными глазами, который хотел уйти и забрать с собой дочь. Чарльз сказал, что это необходимо. Что их мир — крепость, и каждый, кто пытается бежать, ослабляет стены.
Чарльз. Лидер.  У них всегда был лидер. Было в нём что-то от разбитого зеркала — множество граней, но ни одной цельной истины. Чарльз говорил красиво, убедительно, умел смотреть в глаза так, что хотелось верить. Рэндалл не верил. Но он оставался. Потому что Чарльз давал ему то, чего Рэндалл не мог найти нигде: забвение.
И потому он не возражал. Не поддержал. Просто стоял в стороне, глядя, как тело падает в пустынный песок. Кровь была очень яркой на фоне бежевого. Где-то вдалеке скулил койот.
Он тогда подумал: «А я мог бы убить его быстрее. Чище. Одним движением. Камнем. Ложкой. Да хоть этим дурацким амулетом у него на шее». Но он не вмешался. И до сих пор не знал — потому что боялся, или потому что ему было всё равно.
А может, потому что хотел посмотреть, на что способны люди без его дара. Оказалось — на многое. На очень многое.

Во "Вратах Солнца" было тише. Никаких ритуалов с пальцами, никаких проповедей о любви. Просто — община, где люди растили органические помидоры и верили в возвращение на Венеру. Рэндалл попал сюда случайно — подбросил попутчик, который считал его безобидным бродягой.
Лидером была женщина — высокая, седая, с голосом, от которого хотелось спать. Она говорила о карме, о прошлых жизнях, о том, что все грехи можно искупить. Рэндалл слушал и думал: «А можно искупить грех, который ты не совершал? Или который совершил, но не помнишь — как?»
Он остался на месяц. Работал в поле, чинил заборы, пил травяной чай. Наркотиков здесь не было — только марихуана по праздникам. Но его организм, привыкший к тяжёлым веществам, ломался без них. По ночам его трясло, мучили кошмары, и он выходил в пустыню, садился на песок и смотрел на звёзды.
В одну из таких ночей к нему подошёл мальчик лет тринадцати.
— Ты боишься? — спросил он.
— Нет, — ответил Рэндалл. — Я устал.
— От чего?
— От себя.
Мальчик сел рядом, замолчал. Через минуту спросил:
— Ты кого-то убил?
— Много кого.
— А жалеешь?
Рэндалл повернулся к нему. В свете луны глаза мальчика казались бездонными.
— Нет.

Камешек перекатывается в руках. Это тот же камень, что он бросил? Или новый? Он не помнит, как его подобрал. Тень от дерева ползет дальше и дальше, почти касаясь сапог искривленными очертаниями ветки, похожими на чьи-то скрюченные пальцы. Он не отталкивает их, позволяет лизать подошвы. Дюйм за дюймом пожирать ноги.
— Ты хочешь знать, нарушил ли я гейс по своей воле? — спрашивает он у тени, — Или меня подставили? Правда ли, что Джулиан погиб из-за меня? А может, я хотел, чтобы он погиб? Чтобы Эйна осталась одна? Чтобы она пришла ко мне, плакать в жилетку?
Он молчит. Молчат и тени. Им нечего сказать. Камешек летит следом за другими. Оказывается их там уже целая кучка.
— Я не знаю. Правда. Я столько лет прокручивал этот момент в голове… помню взрыв. Помню его лицо. Помню, как поднял руку с клинком. А зачем — не помню. Может, инстинкт. Может, желание убить. Может, страх, что он убьёт меня первым. Или… — он поднимает голову, пытаясь найти собеседника, но его нет, есть только мертвое дерево, и кучка камней под ним, будто чья-то могила,  — или я просто хотел посмотреть, что будет. Знаешь, есть такая болезнь у старых солдат: перестаёшь верить, что последствия коснутся тебя. Бросаешь кость в бездну — и смотришь, как она падает. А потом оказывается, что бездна — это ты сам.

***

Они нашли его в пустыне. Как будто засушливые земли были единственным местом, где его тьма могла дышать, не задыхаясь от влажного добродушия людей.
Община называла себя «Дети Вечного Света». Основатель — человек с лицом ангела и душой торговца подержанными автомобилями — убедил полтора десятка отчаявшихся душ, что конец света близок, а он единственный, кто знает дорогу к спасению. Рэндалл остался у них случайно — или не случайно, кто теперь разберёт. Ему было плевать на конец света. Он уже пережил один конец света. Или два. Или сотню.
В лагере он быстро занял странное положение. Не лидера — ему это наскучило столетия назад. Но и не ведомого. Он был «тёмным мудрецом» — тем, кто сидит у костра, вертит в пальцах камешек и произносит вещи, от которых мурашки ползут по коже.
— У тебя дар, брат, — сказал ему однажды основатель, мужчина по имени Майкл, который на самом деле был Джерри из Огайо. — Ты видишь то, чего не видят другие.
— Я вижу твои грехи, Джерри, — ответил Рэндалл, не поднимая глаз. — Ты боишься, что кто-то узнает, как ты обчистил сбережения своей матери, когда ей понадобилась операция.
Майкл-Джерри побледнел.
— Откуда ты…
— Я тебя не читаю. Я просто смотрю на твои руки. И слушаю, как бьётся твоё сердце, когда ты врёшь. У тебя очень громкое сердце, брат.
Основатель оставил его в покое после этого разговора. Но «Дети Зари» не оставили. Они льнули к нему, как мотыльки к огню, не понимая, что это пламя обжигает.
Особенно девушка с венком из маргариток. Её звали... как же её звали? Рэндалл забыл. Слишком много имён. Слишком много лиц. Слишком много смертей.
Она подходила к его палатке по ночам. Садилась рядом, молчала. Иногда — всхлипывала.
— Я боюсь, — говорила она. — Я боюсь, что этот мир ничего не значит. Что мы все умрём, и никто не вспомнит наши имена.
— Ты права, — отвечал он. — Никто не вспомнит. Через сто лет от тебя останется горстка праха и, может быть, одна запись в каком-нибудь пыльном архиве. Если повезёт.
— Ты жесток.
— Я честен. Это хуже.
Она не уходила.
— Расскажи мне о своей жизни до того, как ты стал... таким, — попросила она однажды.
Он усмехнулся.
— До того, как я стал таким? Милая, я всегда был таким. Просто раньше я носил доспехи и убивал людей за мечту. Теперь я ношу лохмотья и убиваю время за созерцанием того, как другие люди убивают себя. Не вижу разницы.
Она не поняла. Конечно не поняла.