РАННВЕЙГ ИНГСТАД / РАННВЕЙГ ИЗ СВАЛЬБЁ | RANNVEIG INGSTAD / RANNVEIG AF SVALBÖ
дочь ярла Свальбё, дева щита, жрица Аллоры

Millie Brady

23 года | человек | Вальден, Линдисфьялль

••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Образ персонажа

• Отец - ярл Хальвар, мать - Сигрид, старший брат - Видар.
• Второй ребенок ярла Свальбё и известной потомственной жрицы Аллоры. О том, что ее жизнь принадлежит богине, узнала раньше, чем научилась внятно говорить. Старая традиция линдов неумолима и мать не спрашивала, хочет ли Раннвейг быть девой щита и мечом Аллоры - просто поставила перед фактом. Раннвейг приняла это как данность и ни разу не усомнилась вслух. Про себя - в бунтующие подростковые годы бывало, но боль и шрамы от первых тренировок быстро выбили дурь но не всю из головы.
• Она из тех, кто зачастую сначала делает, лишь потом думает, но думает она быстрее и точнее, чем кажется со стороны. За образом яростной девы щита, которая только и умеет что махать топором да кричать грязные слова, прячется цепкий ум. Раннвейг способна не только сражаться, но и разбираться в травах: мать всегда считала, что жрица Аллоры обязана уметь и вылечить, и убить без оружия, и получить удовольствие где-то между.
• Верит не тихо и далеко не смиренно. Аллора для нее не утешительница, а яростная покровительница и та, кто требует действия. Молитвы Раннвейг похожи на военные советы: она не сокрушается и не просит, а отчитывается и обещает. После того, как в ноябре 585 скьелльцы напали на линдов и начали осквернять святилища, к обещаниям добавились очень конкретные угрозы. Аллора вроде не против такой фамильяроности, а если и против, то пока молчит.
• Обожает отца, авторитет которого для нее непререкаем, и ужасно неловко, почти по-подростковому ревнует его к брату, которому достается всё внимание ярла как наследнику. При этом Видара искренне любит, хоть и вечно с ним спорит до хрипоты. Видар пытается быть прагматичным будущим правителем и искать союзы, а Раннвейг с особой страстью требует рубить головы предателям.
• Женихов разгоняет сама; последних троих и вовсе вызвала на бой и поборола одного за другим, после чего объявила, что выйдет только за того, кто не только окажется сильнее нее, но и зажжет в ней пламя Аллоры. Раннвейг, видимо, была очень убедительна в своих словах, так что количество желающих свелось к прекрасному нулю. Иногда, правда, глядя на ровесниц с семьей и детьми, чувствует глухую, непривычную тоску, но скорее умрет, чем признается в этом.
• Южан не переносит органически. И не потому, что они другие - потому что смотрят на нее и ее народ как на дикарей и даже не пытаются этого скрыть. Маги ее бесят вдвойне: сила без пота и крови, знание без жертвы. Пока нормальный человек учится держать удар и замерзает в дозоре, эти изнеженные господа просто шевелят пальцами. Купать в говне и сбивать спесь с таких умников - священный долг Раннвейг. Она искренне в этом убеждена. 
• Магией не владеет, а из чудес лишь собственное упрямство, бесстрашие в бою да крепкая вера в то, что Аллора смотрит на нее. В моменте крайней ярости способна даже не замечать боли от ран.

Дополнительная информация

• Летом 584 нашла птенца ворона со сломанным крылом, выходила его и теперь у нее есть свой личный дурной знак (по мнению некоторых линдов). Назвала его Торн, потому что он тот еще вредная колючка, да и вообще вечно сам по себе.
• В седле чувствует себя уверенней, чем в постели. На официальных приемах, где приходится быть дочерью ярла, а не боевой единицей, чувствует себя растерянно и скованно. Так что на приемах пьет больше, чем говорит.

Планы игру, пожелания по сюжетам и игровые табу

• Хочу играть сюжет Линдисфьялля; защита святилищ Аллоры; тоска и голод, то есть выживание зимой; вправление мозгов Гвидиону и наставление его на путь истинный; семейные терки с братом.
• Не играю сексуализированное насилие и насилие над детьми и животными

Что делать с вашим персонажем в случае ухода с проекта

• Можно использовать в угоду сюжету и Гвидиона

Пример поста

Кингейрн казался совсем чужим и незнакомым, пусть Энид и шла быстрым шагом по с детства известным улицам. Злость, бурлившая внутри после ссоры с Кейланом, даже не думала остывать — да что там, она набирала силу, кристаллизировалась и крепла, заменяя собой хребет Энид и становясь ее опорной конструкцией. Каждый шаг от дома был манифестом, а каждое движение — громким заявлением о собственной независимости.

Айре нашла свое старое убежище быстро: заброшенная мансарда старой башенки, где жили голуби и можно было спрятаться. В детстве Энид часто сидела здесь, таскала какие-то покрывала из дома и ветки с улицы, строя шалаш. Сейчас, в полумраке и под голоса аманитов, Энид бережно, но с какой-то прямо-таки яростной окончательностью оставила свои вещи. Сумка, лютня, дорожный плащ и даже посох — он точно будет мешать шпионить — остались лежать в пыли, а сама айре ушла в ночь разбираться с делом, с которым отец помочь отказался.

Еще отец называется!

Замок герцога Алдайна высился над городом и вполне неплохо справлялся с задачей запугивания заплутавших путников. Энид, глядя на него, чувствовала всё же не страх, а какой-то злой азарт.

Я справлюсь и найду всё сама и тогда посмотрим, что ты скажешь. Папа.

Мысли крутились навязчивым мотивом. Айре казалось, что она не просто самая умная и быстрая, но и что ее магия иллюзий, которой она так ловко научилась пользоваться, сделает ее практически неуязвимой. Она верила в свою невидимость так же сильно, как верила в непогрешимость и правоту арфистов.

Пробраться внутрь через задние дворы оказалось удивительно просто, но Энид это нисколечко не смутило. Она скользила вдоль стен, прячась в тенях и замирая каждый раз, когда слышала шаги или голоса; иногда она использовала маленькие иллюзии, чтобы отвлечь больно болтливых стражников и проскользнуть в другой коридор за их спинами. Сердце колотилось где-то в горле, но это была приятная дрожь — кураж от настоящей опасности, о которой раньше Энид слышала лишь в песнях да россказнях — и она была искренне уверена, что секретики герцога уже у нее в кармане, а сама она уже идет по городу, задрав нос.

Представление закончилось на входе в западное крыло.
Никакой хитрой игры, великой магии или ожесточенного боя с Энид не случилось. Была просто чья-то тяжелая рука, которая внезапно выдернула ее из тени за шкирку, как провинившегося котенка, разве что в лужу какую-нибудь носом не ткнули.

Сердце ухнуло куда-то вниз.

— Попалась, пташка, — пробасил стражник над ухом и прежде чем айре успела хотя бы оправдание и легенду придумать, ее потащили куда-то по мрачным коридорам вниз.

Реальность в отличие от фантазий о героизме и справедливости, была неприглядной: запах сырости и немытых тел, тихие стоны постояльцев и скрип тюремных решеток.

— Я ничего такого не сделала! — Пищала Энид. Она, конечно, пыталась вырваться. У нее, разумеется, ничерта не получилось и айре оказалась в допросной перед человеком со скучающим взглядом и в ужасном кожаном фартуке: даже в полумраке на нем угадывались бурые пятна.. явно не вина.

— Чья ты? Кто послал? — От его тихого, искусственно дружелюбного голоса по спине пробежал холод и, как казалось, крепчайшая конструкция из гнева на папу пошла трещинами.

Энид молчала, глядя на мужчину исподлобья. Она все еще пыталась играть в героиню, продолжая верить, что это просто маленькое испытание, которое нужно выдержать. Удар пришел неожиданно и резко: мир перевернулся и голова Энид с силой впечаталась в край тяжелого стола.

Вспышка оказалась столь яркой, что в глазах всё поплыло, а сердечко пропустило пару ударов. Когда совершенно перепуганная и в тот же миг пораженная, что так можно вести разговоры, Энид смогла дышать, по ее лицу уже текла теплая, липкая кровь из рассеченной брови. Она заливала левый глаз, касалась губ металлическим привкусом, пачкала одежду и капала на пол. В голове звенело, бровь пульсировала болью и в этот миг, сквозь тошноту, Энид вдруг вспомнила лицо папы. Его предостережения больше не казались ей трусостью, но было слишком поздно.

— Ну же, милая, не трать мое время, — мужчина вздохнул почти сочувственно, потянувшись к инструментам на столе, и этот звук — побрякивание металла о дерево — стал для Энид последней каплей и она вмиг забыла про героизм, достоинство и обещание себе в случае чего молчать до конца.

Она раскололась быстро: имя вылетело из разбитых губ само собой, а за ним и признание в родстве с Кейланом, ведь раньше это всегда спасало от неприятностей. После еще парочки воспитательных ударов она уже лепетала, что пошла в замок сама, наслушавшись городских слухов о зверствах Алдайна, что хотела лично убедиться в правдивости песен и даже попробовала убедить, что отец и не в курсе ее амбициозных планов. Энид врала дрожащим голосом, но очень вдохновенно, мешая правду с наивной дерзостью и пытаясь убедить, что она просто любопытная дура (с этим проблем не было, в это все поверили и без ее признаний), решившая поиграть в шпионку.

Непонятно, смогла ли она произвести должное впечатление и произнести нужные слова, но бить перестали.

— Раз ты так хотела герцога увидеть, — один из дознавателей усмехнулся, вытирая руки ветошью, — то утром и повидаешься.

Остаток ночи превратился в тягучий кошмар.
Энид бросили в камеру, где из удобств была предоставлена лишь гнилая солома, пропахшая безнадегой, да дырявое ведро в углу. Айре дрожала на холодном каменном полу, обхватив плечи руками и стараясь не шевелиться, ведь каждое движение отдавалось тупой болью в животе да ребрах и жжением в коленях. Бровь запеклась некрасивой коркой, глаз чуть опух, а на скуле расцветал тяжелый, налитый синяк. Еще и засохшая кровь покрывала всё лицо.

В этой темноте под аккомпанемент шорохов, редких шагов и душераздирающих тихих стонов, Энид чувствовала себя маленькой, глупой и бесконечно одинокой. Она кусала губы, чтобы не разрыдаться в голос, и всё звала про себя папу, молясь, чтобы он поскорее ворвался сюда, накричал на глупых тюремщиков и забрал домой, но часы шли, а Кейлан не приходил.

Утром за ней пришли. Энид попыталась подняться сама, но затекшие ноги подкосились, и тогда ее подхватили под локти и потащили, хотя скорее поволокли по бесконечным лестницам наверх.