БЛОДВИН КАДВАЛАДР | BLODWYN CADWALADR
разведчица гвардии Кайрхилла, дозорная и стрелок

Keira Knightley as Gwyn

25 лет | человек | Аравель

••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Образ персонажа

Блодвин родилась в окраинной аравельской деревушке, но настоящим её домом был лес. Отец-егерь и мать-промысловица не держали дома карт — зачем, если можно читать следы? Она научилась узнавать дорогу по звериной тропе, обходить болото засветло и молчать после заката задолго до того, как выучила алфавит. Отец растил её как будущего егеря. С ранних лет она одинаково свободно обращалась с длинным луком — когда требовалось снять добычу на открытой местности — и с коротким, позволявшим стрелять быстро, из неудобной позы и почти не целясь, потому что в дремучем лесу целиться обычно некогда.

До пятнадцати жизнь напоминала почти что песню, пусть и сложенную из рыбьих костей, заячьих шкурок и вечно мокрых сапог. Отец был рядом — этого хватало. А потом в их края пришла беда из тех, где мёртвые предпочитают не лежать смирно. Отца не стало. Дом Кадваладров осиротел сразу во всех смыслах, потому что он держал на себе не только крышу и дрова, но и ту невысказанную уверенность, что с завтрашним днём ещё можно поторговаться. Блодвин осталась с отцовским луком — длинным, чуть выше неё ростом, который позже сменила на пару собственных, подобранных под руку и плечо, — и с ясным пониманием, что тянуть теперь придётся ей. Хотя и отцовский лук хранила, пока не пришлось продать.

Мать, Мейра, после гибели мужа не свихнулась и не слегла, но бедность душит иначе, чем петля, — медленно и без свидетелей. Она пыталась завести в дом нового мужчину не столько по зову сердца, сколько по зову пустой кладовой. Блодвин первой чуяла неладное — у неё вообще был нюх на неприятности, как у хорошей собаки на дичь. Один пил всё, что горит, и тащил всё, что лежит. Другой называл детей обузой за их же ужином. Третий был красивым обещанием, растворяющимся при первых признаках серьёзной беды. Блодвин выпроваживала их по-разному: иногда хватало взгляда, иногда — ножа, небрежно положенного на стол. Длинный лук отца она при таких разговорах предусмотрительно прислоняла к дверному косяку снаружи — на случай, если диалог перетечёт во двор и потребует дистанции.

Не все младшие дети носили фамилию Кадваладр по крови. Для Блодвин это имело значение только когда требовалось заполнять казённые бумаги, чего она старательно избегала. Злиться она могла на мать, на судьбу, на очередного примака — но не на мелкоту, которая уже родилась и хотела есть. Поэтому все они остались «её младшими» без дурацких приставок вроде «сводные». Однажды Рис спросил, почему она таскает им кашу, хотя он «не совсем родной». Блодвин ответила: «Каша тоже не родная. Ешь».

С пятнадцати лет она забыла, что такое быть ребёнком, а взамен научилась превращать разруху в ресурсы. Там, где другие видели поваленный забор, она видела сухие доски. Там, где зиял провал крыши — годное железо. Лук в её руках стал инструментом добытчика.

Когда некромантская смута перестала обходить их дом стороной, Блодвин упаковала семью и перебралась под стены Кайрхилла. В гвардию она пошла не за славой — слава, как известно, не кладётся в миску. Ей нужны были паёк, жалование и крыша, под которую можно засунуть пятерых младших и мать. Умение стрелять из любого лука навскидку и попадать туда, куда другие боятся даже глянуть, оказалось здесь валютой твёрже золота.

В строевой службе она была так же на месте, как борзая в упряжке тяжеловозов. Невысокая, поджарая, созданная исчезать между деревьями, а не торчать в шеренге. Щит ей был тяжеловат, зато лук становился продолжением позвоночника. Она умела идти долго, молчать дольше и замечать то, что другие предпочли бы не видеть. Первой понимала, когда лес делается слишком тихим, — а это в их краях верный признак, что пора переложить оружие поближе к руке.

Разведывательные обходы, от которых другие гвардейцы седели раньше срока, для Блодвин были почти что курортом. Никто не просит починить крышу, не орёт «Блод, он опять мою варежку в печь!», и целые недели не нужно объяснять матери, почему она опять пришла поздно. В дозоре она чувствовала себя как в старые времена — только теперь за спиной были не только лук да сумка, но и целый дом, который ждёт.

Главным её талантом со стороны казалась беспроблемность. «Сделаем», «донесу», «найду», «разберёмся» — она роняла эти слова без сомнений и сопротивления. Ещё и до службы бралась за грязную работу не кривясь, и если требовалось разгрести завал после драконьего налёта, уточняла только, куда складывать целое железо. С таким подходом окружающие часто не замечали, что у этой девчонки просто нет времени на истерики — потому что пока ты истеришь, кто-то должен решить все проблемы мира (мира на шестерых людей). Под бронёй из «сделаем» и «не впервой» жила усталость такой плотности, что из неё можно было бы ковать гвозди. Но Блодвин старалась в эту бездну не заглядывать. Пока руки заняты  не так гулко.

Природа когда-то пыталась сделать из неё лесную красавицу из баллады: тонкое лицо, огромные глаза, быстрая улыбка. Но баллады обычно заканчиваются свадьбой, а у Блодвин впереди было что угодно кроме. Её миловидность замаскировалась под загаром, веснушками, короткими практичными движениями и привычкой смотреть на любого нового человека как на потенциальную проблему. Тетива стёрла с пальцев всю лирику, оставив мозоли. Коса и та была срезана давным-давно.

Магией она не владела. Чудесами — тоже. Её пресловутое «чутьё» было не даром свыше, а заученным наизусть неписаным учебником выживания, где каждая глава подписана разве что шрамом. Заметить след или предгрозовую тишину для неё — то же, что для повара понять, что хлеб подгорает. Стрельба из лука работает примерно так же: если долго тренироваться, попадаешь не потому что думаешь, а потому что тело помнит, как выглядит правильное расстояние. С длинным луком она работала почти на слух.

В бою Блодвин ставила на скорость, скрытность и знание местности. Честную дуэль она считала роскошью, доступной тем, у кого есть кому подать чистую рубаху после смерти. Если можно обойти и снять из засады — она обойдёт и снимет. Длинный лук хорош, когда враг далеко и ничего не подозревает; короткий — когда он уже слишком близко и начинает подозревать. Её философия: «Доживи до рассвета, а героем прикинешься за завтраком». Ну и ножи, разумеется. Куда ж без ножей.

Дополнительная информация

• Дарованная за верную наследную егерскую службу деду деда каким-то старым лордом фамилия Кадваладр означала «боевые предводители», что в их нынешнем положении звучало как издёвка. Из всего воинства у них имелось: мать, пятеро детей, коза с переменчивым настроением и Блодвин, вооружённая до зубов и с вечной занозой в пальце. Сама она рассудила просто: «Предводитель — значит, буду вести. Хотя бы до рынка и обратно».

• Дома её звали Блод, Блоди или, если Ния была в гневе, «Блодвин Кадваладр, ты посмотри на свои сапоги!». В деревне прижились клички Драная кошка, Мелкая и Птичница — за привычку слать записки с любой пролетающей живностью. В целом Блодвин могла отозваться на что угодно — если платят.

• Она умела готовить из условного ничего, чинить всё, что можно чинить, снимать шкуру, коптить мясо, ругаться шёпотом, спать сидя и просыпаться от неправильного скрипа. Иными словами — классическое образование старшей сестры в неклассические времена. А ещё она умела одинаково метко стрелять с обеих рук, но это уже относилось к профессиональным деформациям.

• Ножи она не просто уважала — она их коллекционировала с той же бережностью, с какой некоторые собирают любовные письма. Каждый клинок был страницей её жизни: первый охотничий — подарок отца; кривоватый кухонный, которым в шестнадцать лет объясняла первому нахлебнику дорогу на выход; тонкий разделочный — с первой удачной продажи шкур; складной, бессовестно выменянный обратно у Риса; гвардейский клинок, выданный после отбора. Подарить Блодвин хороший нож было почти опасно: она не скажет «спасибо», но запомнит до конца жизни и, вполне вероятно, вытащит вас из беды чисто из уважения к вашему вкусу.

• Помощь она принимала примерно так же легко, как кошка — лекарство. Деньги — только жалование. Еду — только паёк. Милость — никогда. Ей было проще отработать втрое, чем признать, что она не справляется. Исключение составляли только случаи, когда помогали младшим — тогда она смотрела на благодетеля долгим взглядом, в котором читалось: «Я запомню, но не надейся, что это сойдёт тебе с рук».

• К любым мужчинам, вьющимся вокруг матери, она относилась с ледяным подозрением, даже если дело происходило не в её доме. Она слишком хорошо изучила эту породу: громкие сапоги, громкие обещания, а затем — пропавшие деньги, плачущий ребёнок и мамино «он просто устал». В таких случаях Блодвин не тратила время на долгие споры. Она молча прикидывала, где лежит топорик для дров, кто из детей ближе к двери и как быстро этот «защитник» бегает. Стрелять до сих пор не приходилось — но, как она сама говорила, «лучше быть готовой, чем вежливо мёртвой».

Замечательные младшие дети

— Гетин (16 лет) — единственный, кто помнил отца Блодвин ясно, и оттого страдал хронической болезнью под названием «я должен стать мужчиной в доме». Лечение обычно включало починку всего, что попадалось под руку, с добавлением верёвок, гвоздей и подозрительных рычагов. Спорил со старшей сестрой с упорством человека, который ищет уважения, но пока находит в основном подзатыльники. Блодвин иногда давала ему свой короткий лук — учиться, — но каждый раз жалела, потому что он немедленно пытался его «улучшить».

— Ния (13) — последний ребёнок их отца. Слишком маленькая, чтобы помнить его лицо, и достаточно взрослая, чтобы помнить, как после него всё покатилось под откос. Выглядела как строгая вдова в теле подростка. Считала крупу с точностью до зёрнышка, командовала младшими и ворчала на Блодвин за грязные сапоги. Именно она прятала старшей сестре лишний кусок хлеба — и неизменно отрицала это с возмущением.

— Рис (10 лет) — родился уже от первого «защитника», который не выдержал бедности и сбежал, оставив в наследство мальчика с предпринимательской жилкой. Прирождённый переговорщик, воробей и причина ранней седины. Мог обменять ржавый гвоздь на яблоко, яблоко на слух, а слух — на крупные неприятности. Его коронная фраза «Я ничего не трогал» обычно звучала в те моменты, когда что-то уже дымилось.

— Элери (7 лет) — дочь самого тихого и бесполезного из маминых мужчин. Тот не кричал, не бил, но и не помогал, просто занимал место у огня, пока Блодвин не выставила его за дверь. Элери унаследовала его молчаливость, но направила в другое русло: спасала всё живое и условно живое. Хромые птицы, мокрые котята, жуки с экзистенциальной тоской и однажды «очень грустная собака», которая оказалась вовсе не собакой. Блодвин подарила ей крошечный ножик для срезания травы — и каждый вечер проверяла, не спит ли он в обнимку с ребёнком.

— Бранвен (4 года) — самая младшая, от последнего мужчины, после которого Блодвин наложила мораторий на маминых кавалеров. Домашнее бедствие с круглым лицом и убеждённостью, что мироздание вертится вокруг неё. Могла заснуть в корзине с бельём, накормить сапог кашей и объявить себя «главной дозорной». Блодвин иногда сажала её на колено и давала подержать ненатянутый короткий лук — просто чтобы видеть восторг. Правда, потом Бранвен пыталась стрелять из него палочками, и приходилось объяснять, что дозорный не должен расстреливать собственный завтрак.

Планы игру, пожелания по сюжетам и игровые табу

Хочется вести Блодвин через сюжеты Аравеля, Кайрхилла, гвардии, дозоров, разведки, вылазок в опасные земли, столкновений с последствиями некромантии и защиты простых людей, которым некуда уйти. В приоритете — служба, выживание, лесные маршруты, спасение мирных, семейная драма без мелодрамы, усталость человека, который слишком долго «просто справлялся», и постепенное столкновение с тем, что одной работой внутреннюю пустоту не заглушить. Интересны связи с гвардейцами Кайрхилла, местными жителями, лекарями, чародеями, охотниками, людьми Риана, теми, кто изучает мертвецов и бездушных, а также персонажами, которым нужен проводник по Аравелю.

Отдельно хочется играть её семью как живой комедийно-драматический фон: младшие могут создавать бытовой хаос, попадать в неприятности, требовать денег, писем, защиты и невозможного количества терпения. Возможна личная линия про доверие к взрослым, власть, защиту и право самой Блодвин не быть единственной опорой для всех вокруг.

Что делать с вашим персонажем в случае ухода с проекта

Можно использовать для сюжета Аравелякак дозорную гвардии, проводника или NPC на службе, если это не ломает уже сыгранные связи. Семью лучше оставить живой и под защитой Кайрхилла; Блодвин может быть переведена в дальний дозор, пропасть на маршруте или остаться в гарнизоне как фоновый персонаж.

Пример поста

Бранвен обнаружилась в мешке с чистой шерстью за три минуты до того, как Блодвин окончательно смирилась с мыслью, что младшая всё-таки отправилась на свидание с колодезным дном.

— Я была зайцем, — сообщила Бранвен, выпрастываясь из шерсти с видом человека, который уже мысленно примеряет пьедестал для собственной легенды.

— Зайцев, — отозвалась Блодвин, выуживая её под мышки и утверждая босыми пятками на половицы, — обыкновенно варят. Следовательно, тебе крупно повезло, что ты всё ещё Бранвен.

Ребёнок надулся, но смолчал. Во-первых, Блодвин уже вытирала ей нос краем собственного рукава (рукав, стоит отметить, видел вещи и похуже сопливой сестры — в том числе вчерашнюю золу, собачью слюну и следы эксперимента Риса с дёгтем, — но продолжал служить верой и правдой, потому что уважал хозяйку). А во-вторых, на очаге каша как раз достигла той стадии бытия, когда она требует больше уважения, чем оскорблённая младшая сестра. Особенно каша, дожившая до утра. Такая каша — почти ветеран.

Блодвин сдёрнула котелок с крюка ровно в тот миг, когда сероватая пена с деловым шипением полезла наружу. Свободной рукой она поймала за шиворот Риса — тот с отработанной грацией карманника просачивался мимо к двери.

— Нет.

— Я только посмотрю.

— Нет.

— Гетин сказал, если подкову нагреть и согнуть обратно, то…

— Абсолютное, окончательное и бесповоротное нет.

Рис просиял. Лично он всегда рассматривал запрет не как препятствие, а как приглашение к следующему раунду переговоров. Блодвин развернула его лицом к столу и наставила палец на миску с кореньями как меч.

— Режешь. Мелко. С места не исчезаешь. Не обмениваешь на пуговицы. Не продаёшь Нии за право сидеть ближе к окну.

— Один раз было, — с достоинством напомнил Рис.

— Дважды, — уточнила Ния, не поднимая головы.

Ния сидела у лавки, зажав иглу в зубах, и зашивала второй чулок с мрачной торжественностью палача, готовящего инструмент. Перед ней выстроился небольшой алтарь: сухари, соль, чистая тряпица, ремешок и узелок, который вёл себя как живой — стоило Блодвин отвернуться, и он пускал побеги в виде лишней пары носков или запасного кресала.

— Ты плащ не возьмёшь, — сказала Ния тоном человека, зачитывающего обвинительный приговор.

— Возьму.

— Вчера ты сказала «может быть».

— За ночь я достигла новых высот благоразумия.

— Я его уже положила.

— Вот видишь. Я разумный человек, ты прозорливая сестра.

Ния посмотрела на неё поверх иглы. У неё был тот особенный взгляд, которым младшие сёстры умеют выразить всё, не тратя ни единого слова. Блодвин выдержала его, отставила кашу, поправила Бранвен завязку, изъяла у Элери глиняную чашку с унылым, но спокойным жуком и водрузила её на подоконник.

— Жук на службу не идёт.

— Ему грустно, — шёпотом объяснила Элери.

— Мне тоже. Мы с ним оба переживём.

Элери прижала ладони к груди — так, словно там помещался невидимый приют для всех грустных жуков Аравеля. У Блодвин на виске шевельнулась жилка. Она устало выдохнула носом и взяла со стола крохотный огрызок яблока, положив его рядом с чашкой.

— Вот. Прощальный пир. Если после пира жук не уберётся сам — вынесешь к поленнице. Не в постель. Не в муку́. Не в рукав матери.

Элери кивнула с серьёзностью генерала, получившего приказ удерживать крепость до последнего сухаря.

За дверью грохнуло что-то металлическое, и жизнерадостный голос сообщил:

— Я жив!

— Это пока не ответ на вопрос, что ты сломал, Гетин!

Гетин ввалился в дом, таща на себе сажу, дыбом стоящие волосы и выражение лица человека, который ещё не определился, с какой именно лжи начать. В руках он сжимал скобу, старую подкову и кусок сыромятного ремня.

— Я почти сделал крепление для твоего колчана.

— Моего колчана?

— Чтоб не бил по бедру, когда бежишь.

— Он не бил по бедру, пока ты к нему не прикоснулся.

— Ты просто привыкла страдать молча. Это семейное. Я помогаю.

Блодвин открыла рот, закрыла, аккуратно забрала подкову и положила на стол — вне досягаемости младших. Рис немедленно потянулся к ней взглядом, и Ния, не оборачиваясь, шлёпнула его ложкой по пальцам. Семья, как хороший механизм, работает бесшумно, когда каждый точно знает, куда не следует совать нос.

— Сядь, — сказала Блодвин Гетину. — Ешь.

— Я не ребёнок.

— Тогда ешь быстро и без комментариев.

Гетин хотел было возразить, но увидел её сумку. Увидел лук. Увидел сапоги, которые обычно стояли у печки, а теперь были надраены так, будто собирались не на войну, а прямиком на княжий пир. И его лицо переменилось — мальчишеская дерзость отошла на второй план, уступив место той штуке, что прячется у пацанов под рёбрами, когда они впервые понимают: старшие уходят не в лавку за хлебом. Он сел без единого слова, что само по себе было событием — Гетин вообще редко садился без спора. Обычно его нужно было загонять к столу как упрямого козла. Но перед лицом уходящей сестры даже козлы становятся философами.

Мейра вышла из-за занавески последней — бледная, с распущенной косой, в старой шали, которая помнила ещё их отца. Она держалась за стену вовсе не потому, что могла упасть, а потому, что дом научил её искать опору заранее. Падение обычно не предупреждает. Люди — тоже.

— Ты уже уходишь?

— Сразу после завтрака. До ворот ещё тащиться, а если я опоздаю в первый же день, меня отправят обратно к вам в качестве самого жестокого наказания. И вот этого я уже не переживу.

Бранвен ахнула от восторга. Рис фыркнул. Даже Ния почти улыбнулась, но вовремя спрятала улику в чулок.

Мейра смотрела на ремень Блодвин, на нож, на залатанный дорожный плащ. На её руки — короткие, крепкие, в царапинах от дров, иглы, тетивы и вчерашнего рукопашного боя с заклинившей ставней. В этом взгляде снова помещалось всё то, от чего Блодвин уставала быстрее, чем от марш-броска: вина, нежность, просьба и безнадёжное желание удержать того единственного человека, которого удержать было нельзя. Потому что она сама была этим человеком.

— Я поговорила с госпожой Тегвен, — быстро сказала Блодвин, пока мать не успела произнести ничего мягкого. Мягкое в их доме имело свойство ломаться в первую же зиму. — Она зайдёт вечером. За воду ей поможет Рис. Ния знает, где деньги. Гетин не трогает крышу без взрослых. Элери не тащит в дом ничего с зубами. Бранвен не залезает в мешки, печь, сундук, кадку и чужие сапоги.

— А если я буду зайцем? — уточнила Бранвен.

— Особенно если ты будешь зайцем.

— А если мёртвые опять? — спросил Рис.

В доме стало тише. Даже каша, кажется, перестала бурлить из вежливости. Блодвин расставила миски. Первую — матери, потом Бранвен, Элери, Нии, Рису, Гетину. Себе оставила ту, что с пригоревшим краем. Это вошло в привычку так давно, что она уже не помнила, каково это — снять пробу первой, а не доедать то, что осталось с краёв.

— Если мёртвые опять, вы уходите к госпоже Тегвен через задний двор. Не к воротам. Не глазеть. Не искать меня. Гетин тащит Бранвен. Ния берёт деньги и мать. Рис ведёт Элери и молчит.

— Почему я молчу?

— Потому что если ты заговоришь с мертвецом, он ляжет обратно сам — но исключительно от усталости. А нам нельзя полагаться на чудо.

Гетин издал короткий смешок. Элери испуганно покосилась на входную дверь. Блодвин тяжело положила ладонь ей на макушку — без лишней ласки, потому что ласка тоже требует времени, а время нынче подорожало.

— Никаких мертвецов сегодня не предвидится. Сегодня по плану каша. Стирка. Ния всеми командует. Рис попытается стащить что-нибудь у самого себя. Гетин испортит хорошую скобу во имя прогресса. Элери спасёт жука и, возможно, ещё пару божьих коровок. А Бранвен проживёт целый день человеком, и это, заметьте, не так уж мало.

— Я не обещала, — пробормотала Бранвен в миску.

Блодвин села. Каши хватило ровно на четыре глотка. Затем она вспомнила про тетиву. Потом про письмо. Потом про мать. Она поднялась, сняла с балки запасную тетиву, проверила пальцем на сухость, сунула в сумку. Из-под миски выудила сложенный клочок бумаги — жалование ещё не платили, но список долгов и распоряжений был составлен заранее, с точностью до того, какую муку покупать и какая пара сапог пойдёт на продажу последней. Ния потянулась к бумаге, но Блодвин прижала её двумя пальцами к столу.

— Только если правда понадобится.

— У нас всегда правда понадобится.

— Тогда не сразу.

Ния кивнула. Сердито, по-взрослому, до жути похоже на саму Блодвин. А это было страшнее всего. Когда дети начинают напоминать взрослых, значит, где-то взрослые уже плохо справились.

Блодвин поправила матери шаль на плече и заметила, как та мелко дрожит. Не от холода — от той изнанки души, где всегда сквозняк. На миг поднялось старое, злое: почему именно она должна быть и дочерью, и мужем, и отцом, и каменной стеной — если даже у камня есть предел прочности.

Но вслух она сказала только:

— Я вернусь после смены. Если отправят дальше — пришлю птицу. Если не птицу — записку с обозом. Если ничего не пришлю — это не повод хоронить меня к ужину.

— Блодвин…

— Нет, — мягче, чем собиралась, перебила она. — Не сегодня.

Мейра закрыла рот и кивнула. В глазах блеснула влага, но наружу не пролилась. За это Блодвин была ей благодарна почти до боли.

У порога пришлось остановиться ещё трижды. Бранвен стребовала поцелуй в лоб «как главного дозорного». Элери вручила сухой лист на случай, «если в лесу будет страшно». Рис попытался одновременно засунуть ей в карман пуговицу на удачу и вынуть медную монету — за что получил короткий щелчок по уху. Гетин молча подал колчан. Крепление и правда было переделано — грубовато, но сидело как влитое.

— Сойдёт, — кивнула Блодвин.

Гетин расправил плечи, будто его без лишних церемоний произвели в рыцари.

Ния вышла на крыльцо последней и сунула сестре в ладонь маленький свёрток.

— Не открывай сейчас.

— Там что?

— То, что ты обязательно забудешь взять, если я не скажу.

Блодвин убрала свёрток за пазуху. Утро над Кайрхиллом было сырым, серым, с дымом над крышами и далёким звоном у ворот. Где-то там уже перекликались лошади, ругались люди и проверяли оружие. Там начиналась её первая настоящая служба — с приказами, дозором, чужими взглядами и дорогой, на которой нельзя оборачиваться каждые полмили.

Она всё равно обернулась.

В дверях стояли все сразу: мать ютилась в шали, Гетин с сажей на скуле, Ния с иглой как со скипетром, Рис с самым кристально-невинным лицом во всём Аравеле, Элери, прижимающая к груди чашку с жуком, и Бранвен — босая, в шерстяных клочьях, всё ещё немножко заяц, которого передумали варить.

Блодвин поднесла два пальца к виску — почти по-гвардейски, почти насмешливо.

— Дом не сжигать до вечера!

— А после? — радостно взвыл Рис.

— После я приду и лично оценю качество пепла.

Они засмеялись нестройно, громче, чем полагалось такому утру. Блодвин удержала этот смех за спиной, как удерживают ремень тяжёлой сумки, и зашагала к воротам быстрее, чем требовалось. Не потому, что опаздывала. Просто если идти медленно, можно было передумать. А потом — попробуй объясни гвардейскому капитану, что ты не явился в первый день, потому что у тебя дома жук грустит.